Ultima Ratio

В лобби анатомического корпуса по священному обыкновению было шумно. Студенты по округлому периметру зала оккупировали кушетки с мягкими сидениями и ожидали занятий. Бились в стайки, галдели со своей группой, вместе повторяли материал. Их группа исключением не являлась: все сидели рядом, даже если чуть обособленно, то все равно ясна была их принадлежность. Ичиро, Дайс и Куко что-то оживленно обсуждали, периодически прерываемые емкими комментариями Рио по теме; Рамуда, прислонившись к Гентаро, листал что-то в телефоне, а сам Гентаро, закинув ногу на ногу, читал книгу. — Гляди, Юмено эту мерзость читает, — шепнул ему Джуто, расположивший на своих коленях атлас по анатомии, который так и не открыл, — «Изысканный труп». Как кому-то психически здоровому вообще может такое нравиться? Саматоки хлебнул оставшегося на дне высокого стаканчика холодного кофе, который потерял всякий аромат и приличный вкус. Это был самый большой объем капучино, который стоит всего на одну десятую дороже «медиума», но, несмотря на смехотворную разницу в цене, никто не берет его, потому что объем слишком велик. Сегодня Саматоки пил капучино из стаканчика именно такого, чудовищного размера. Утром, во время умывания, в отражении своего зеркала он встретил какого-то бедного человека, по виду отпахавшего дневную и ночную смену на заводе сверхурочными, симптомами которых были нездоровые сине-черные круги под глазами и впалые щеки. Саматоки не выспался. Но не из-за рабских смен, а потому что всю ночь, стоило ему закрыть глаза и спустить с поводка ровный поток мыслей, сознание подбрасывало его вверх какой-то странной тревогой неизвестного генеза, пропадавшей, лишь когда он распахивал веки и таращился в белый потолок. Тошнотворный холодок испарялся из грудной клетки, когда он был в сознании, и возвращался, стоило ему задремать. До четырех утра он пролежал, ворочаясь и играя в салки с тревожностью, и, в конце концов, под утро заснул. Сон получился по-идиотски коротким: в восемь утра его разбудил барабанящий о жестяную крышу балкона дождь. Попытки заснуть снова Саматоки послал к чертовой матери сразу, потому сейчас хлебал остывший кофе, который, кажется, отказывался бодрить, а вместо этого зачем-то ускорял сердцебиение. Анатомию он отсидит с тахикардией и недосыпом. — Нормальная книга, — прикончив остатки кофе, возразил Саматоки, — я читал. Он психически здоров, если во время чтения у него не стоит. Джуто прищурился. — Вроде не стоит. Гентаро вроде как понял, что стал предметом чьих-то перешёптываний, напряженно мазнул взглядом по Саматоки и Джуто, а затем снова уткнулся в книгу. — О господи, — тяжко выдохнул Саматоки, отводя взгляд в сторону. Ему, по правде говоря, было откровенно класть что на Гентаро, что на Поппи Брайт, что на необоснованные подозрения Джуто. Он был озадачен некоторыми иными моментами. Во-первых, он все еще думал о разговоре с Нему насчёт его влюбленности. Она полагала, что продуктивнее всего будет «переждать», когда она угаснет, и продолжить жить, как и раньше, чтобы все шло своим чередом. Саматоки было нечего ей возразить, но почему-то сердце его при этих мыслях мучительно обливалось кровью. Хотя его чувства и заставляют его испытывать боль, эта боль — все, что у него есть. Уйдет она, оставив после себя пустоту, и Саматоки станет высушенной пародией на человека. Серым фантомом. Бестелесным призраком, холодным и не способным чувствовать. Это было страшно, не чувствовать. Он этого не хотел. Во-вторых, Нему сама, кажется, времени не теряла и уже успела найти себе кого-то. Саматоки не знал деталей. Этот «кто-то»: друг ли, приятель, кавалер, возлюбленный — он не знал до недавнего времени — был черной лошадкой, медленно прокрадывающейся в их с Нему наладившуюся жизнь. Он замечал, как во время завтрака, обеда или ужина сестра, завидев, что ей звонят, подрывалась и убегала в комнату тетушки, захлопнув за собой дверь и болтая по телефону часами напролет. Он видел, как она менялась в лице, когда этот «кто-то» ей звонил. — Кто тебе постоянно звонит? — поинтересовался он на неделе за чаем. — Ты не знаешь, кто это, — бросила Нему, не отрываясь от телефона, — мы недавно познакомились. — Ну-у-у, — Саматоки не знал, как подобраться к сокрываемой истине. Наверняка Нему еще опасается говорить брату о парнях во избежание курьёзов, — а ты расскажешь, кто это? — М-м-м, — Нему нерешительно поджала губы, — а что ты хочешь знать? — Ну, — Саматоки неуверенно почесал затылок, — а это парень или девушка? — Какая разница? — Никакой, если это не парень. Нему нервически хихикнула. — Можешь быть спокоен, — прикрыла она глаза, — это девушка. Саматоки заметно расслабил плечи. — Ну ладно, — но тут же снова напрягся, — а, э-э-э, это девушка-подруга или, ну, девушка-девушка? Нему прикрыла лицо ладонью, но Саматоки все равно заметил, как румянец тронул ее бледные щеки. — Боже, Саматоки, умеешь ты подбирать выражения. Я... не знаю, пока не знаю. Но, кажется, я ей нравлюсь. — Ну-у-у, — осторожно начал Саматоки, — а ты нас познакомишь, может? — Это не опасно? — усмехнулась Нему. — Нет. Обещаю. Нему сказала, что подумает об этом, но сейчас никого знакомить не собирается: она сама недостаточно долго знакома с подругой, чтобы представлять ее брату, родителям, тетушке и прочим немногочисленным родственникам. А Саматоки ждал. Ждал и чего-то побаивался. — Эй, Аохитсуги! — оклик Джуто вырвал его из размышлений, — а ну не спи, пойдем на занятие! Саматоки потряс головой и поднялся. У входа в анатомичку уже столпилась их группа, дожидаясь преподавателя. Тот долго себя ждать не заставил и вскоре явился: какой-то более довольный и живее, чем обычно. Одногруппники столпились вокруг него, и он заговорил. — Прогоните лечебников с пятого от окна стола и займите его. Скажите, что Джингуджи-сенсей запрещает им завтракать на плитах для вскрытия трупов. Я принесу нужные препараты и вернусь. Саматоки-кун, поможете мне? Саматоки, успевший засмотреться на прозрачную улыбку Джакурая и впасть в некое подобие транса, среагировал заторможенно, и с запозданием кивнул. — Чудесно. Пойдемте в препараторскую. В прошлый раз по невнимательности Саматоки даже не заметил в помещении склада с препаратами костей еще одну дверь. Джакурай нырнул туда и кивнул Саматоки, чтобы тот проследовал за ним. Здесь на полках в красных, желтых и голубых квадратных банках плавали настоящие части человеческого тела. Правда, без кожи. На одной полке в ряд строились освежеванные кисти рук, на самой верхней — до мурашек по коже изуродованные смертью безволосые серые головы. Ниже чуть менее пугающие экспонаты: печени, почки, мозги и бог еще знает какие внутренности. В центре комнатки был размещен стол с раскрытым журналом всех препаратов, растащенных в данный момент по аудиториям. А рядом покоился его собственный шарф. Джакурай подобрал шарф со стола и повесил Саматоки на шею, пригладив при этом, расправляя складки. Стало жарковато. — Большое спасибо, Саматоки-кун, — улыбнулся ему Джакурай, — это было очень мило с твоей стороны. — Да не стоит... пустяки, — выдавил Саматоки, едва не закашлявшись. Джакурай отвернулся к полкам, а Саматоки украдкой ткнулся носом в шарф. Пахло все тем же каштановым сиропом и еще чем-то неопределенно сладким, что он классифицировал как собственный запах Джакурая. Кажется, Нему будет довольна: теперь Саматоки уж точно будет носить этот шарф. Джакурай обернулся и вручил Саматоки банку с громоздким препаратом, сам взял жестяной поднос с высокими бортиками и атлас подмышку. — Что это? — тупо спросил Саматоки. — Это? Сердце, — просто ответил Джакурай, направляясь к выходу, — идем. В анатомическом зале Джакурай водрузил в центр стола, вокруг которого уже расселась их группа, поднос и жестом указал Саматоки встать с другой стороны. Тот послушался и бережно опустил банку, к которой тут же прилипли взгляды одногруппников, рядом с подносом. Джакурай достал две пары латексных перчаток, и прежде чем надеть свою, одну протянул Саматоки. — Будете помогать мне, Саматоки-кун, — просто пояснил он. Саматоки напряжённо нахмурился, но кивнул и следом натянул перчатки. А Джакурай открыл банку и опустил туда обе руки. Всех окатил резкий химический запах формалина. Кто-то поморщился, кто-то уткнул нос в собственноe плечо. Джакурай же не повел и бровью и вынул препарат на поднос. Тщетно скрывая отвращение, группа тихо зашелестела. Саматоки побледнел. Препарат представлял из себя некогда живое сердце и неразборчивые слои ткани, на честном слове на нем держащиеся. Серо-розовая ткань непосредственно на сердце желтела, выдавая у бывшего владельца какую-то из стадий ожирения. Джакурай достал пинцет. — Мы могли бы изучить сердечно-сосудистую систему на муляжах и макетах, но где еще, если не на анатомии, вы увидите настоящие препараты? — он, кажется, пребывал в настроении исключительно хорошем. Студенты воротили нос, Саматоки все больше походил на белый холст (ему что, придется это трогать?!), а Рамуда заинтересовано таращил глаза. — Можно потрогать, сенсей? — Чуть позже, Амемура-кун. Саматоки-кун, можете подержать препарат вот так, чтобы всем было видно? — с этими словами Джакурай водрузил сердце и прилежащие ткани на протянутые ладони Саматоки. Тот скривился больше прежнего. — Сенсей, я могу помочь! — не унимался Амемура. — Спасибо, Саматоки-кун, поверните чуть от себя еще, ага, вот так, — игнорируя существование Рамуды, мягко указывал Джакурай, а тот обиженно надул губки и успокоился. Препарат был холодным и скользким, а потому Саматоки приходилось с усилием цепляться за него, чтобы не уронить, пока Джакурай пинцетом и свободной рукой копался в мясе. По его рукам к спине и ногам пробегал жуткий холодок. От резкого запаха формалина начало мутить. — Нехороший препарат, неплохо бы его почистить от жировой ткани... — задумчиво проговорил Джакурай, кажется, самому себе, а потом чуть оживился, — ну что же, изучение строения сердечно-сосудистой системы мы начнем с сердца. Сердечная перегородка, — он провел пинцетом вдоль сердца, — находится примерно тут и делит сердце на две части, правую и левую соответственно... Джакурай рассказывал материал, всячески крутил препарат в руках Саматоки для удобства, оттягивая ткани и цепляя пинцетом нужные части, наглядно демонстрируя студентам строение сердца, что бьется в каждом из них. Саматоки впервые его не слушал. Когда Джакурай подолгу описывал одну область, он отводил взгляд к потолку и старательно игнорировал происходящее буквально на его ладонях. Думать о чем-то хорошем, о чем-то приятном, отвлеченном от анатомии... например, о щенках. Щенки ведь очаровательные, так? Они с Нему в детстве очень хотели собаку, может, подарить ей щеночка на следующий день рождения? Маленького очаровательного щеночка золотистого ретривера, чтобы он любил ее без памяти. Черт, а с общежитием как быть... Когда Джакурай замечал рассеянность Саматоки, он с едва заметной улыбкой, не обычной доброй и заботливой, а хитрой (или садистской? Точно садистской), накрывал его руку своей, чтобы повернуть немного и показать студентам другую сторону препарата, и даже через два слоя латекса Саматоки мог чувствовать тепло его пальцев. От такого щенки с паникой убегали из его мыслей, и весь мир, всё его существо сужалось на местах соприкосновения их кожи через двойную защиту. Бледный как смерть Саматоки немедленно заливался краской и прятал взгляд, смотря куда угодно, кроме Джакурая. — Сенсей, а что это такое? — Рамуда указал на свисающее нечто, не помещавшееся на руки Саматоки и свободно болтавшееся все это время. Джакурай задумчиво посмотрел на отросток и взял его за краешек, как хватают змей. — А. Так это язык с пищеводом, — он отвернул лепесток ткани и продемонстрировал его тыльную сторону, — смотрите-ка, тут есть подъязычная кость. Вот она. Одногруппники вытянули шеи, а Саматоки отшатнулся и снова поднял глаза. Самое время молиться богу, в которого он, как подобает студенту меда, не верил. — Мы как раз недавно проходили пищеварительную систему, потом можете посмотреть на язык и пищевод. — А что они здесь делают? — Хороший вопрос... Саматоки боролся с холодным комком в животе и расплавленным металлом в груди, в смеси дававшими какое-то убийственное состояние, от которого хотелось возгнаться и витать легким облачком под потолком, когда Джакурай сгреб с рук Саматоки зловонную массу гладкой мышечной ткани и опустил ее на на поднос. — Давайте сделаем перерыв, а дальше будем заниматься по атласу. Если есть перчатки, можете потрогать препарат. Саматоки, бледный, с нервной испариной на лбу, с характерным шлепком стянул мокрые перчатки с рук и обернулся к Джуто, на лице которого зарождалась насмешливая улыбка. — Мне надо закурить, — прежде чем приятель успел что-то съязвить, выпалил Саматоки. Джуто остался копаться в препарате, за который уже с большим интересом принялся Амемура, маленькими ручонками, на которых перчатки даже размера s свободно висели, раздвигал слои ткани и восхищенно что-то тараторил Юмено, который, кажется, терял сознание, потому Саматоки, страшно нуждавшийся в расслабляющей дозе никотина, вышел на улицу сам, в одном халате поверх футболки и шарфе, все еще хранившем запах Джакурая. Ткнуться носом в шарф после тошнотворного душка формалина было райским наслаждением. Сбежав с крыльца с незажженной сигаретой в зубах, он едва не выронил ее в лужу. У корпуса стояла сестра. — Нему? — удивленно спросил он. — Аохитсуги? — послышалось сзади, напряженно и с толикой враждебности. Саматоки мигом обернулся. К ним спускалась, гордо задрав подбородок, та самая одногруппница Сасары, с которой ему не посчастливилось столкнуться неделю назад. — Ичиджику! — воскликнули оба Аохитсуги: Нему — радостно, а Саматоки — злобно. Оба же затем изумленно уставились друг на друга. — Ты знаешь Ичиджику? — удивилась Нему. — Конечно он меня знает, — ответила ей спустившаяся Ичиджику, — неделю назад он налетел на меня в коридоре, витая в облаках. А вы-то с какого черта знакомы? — А при взгляде на нас в тебя никакие подозрения не закрадываются? — намекая на внешнее сходство с сестрой, спросил Саматоки и закурил. Ичиджику, нахмурившись и скрестив руки на груди, перевела взгляд с Нему на Саматоки и обратно, и в ее глазах постепенно распалялось осознание. — Да ладно, — протянула она, — серьезно что ли? — Серьезно, — ответил Саматоки, — а теперь объясните, какого черта знакомы вы. Ичиджику хотела высказать, видимо, что она о Саматоки думает, но Нему ее опередила и выпалила: — Помнишь, я рассказывала, что кое с кем познакомилась? В общем, вот. Это Ичиджику, хотя в представлении друг другу вы, кажется, не нуждаетесь. Нему сделала шаг к Каденокоджи и приобняла за предплечье. Та же нежно улыбнулась ей и с вызовом взглянула Саматоки в глаза. Саматоки глубоко затянулся. В его душе бушевала буря. Еще утром он полагал, что это хорошо, что сестра познакомилась именно с девушкой. Сейчас он не был уверен уже ни в чем. Почему Нему из многомиллионного города связалась именно с одной конкретной поехавшей, которой Саматоки за глаза не нравился, он не представлял и грешил на разыгравшуюся судьбу. Его нить Ариадны вела по каким-то темным дебрям, и на ней уже, честно говоря, хотелось повеситься. — Все в порядке, Нему, — смягчила голос Ичиджику, — даже если этот... даже если это твой брат, это не помешает мне с тобой общаться. Саматоки вздернул брови. Слов у него не нашлось, да если бы и нашлось, то только нецензурные, потому он молча затушил сигарету об урну и, сунув руки в карманы, направился в корпус. Кроме того, он обещал. — Счастливо оставаться, — буркнул он на прощание и взлетел по лестнице. Нему, кажется, пыталась сказать ему что-то вслед, но он уже не слышал. В лобби он плюхнулся на диванчики рядом с одногруппниками. Амемура обмахивал бледного Гентаро тетрадью и что-то без устали щебетал. Стоило Саматоки появиться рядом, как Рамуда подлез к нему и протянул маленькие ручонки. — Амемура, чего тебе? — не в силах спорить, попытался отмахнуться от него Саматоки, но Рамуда припечатал его к спинке дивана, а затем стал копаться в волосах. Расправив челку, он пальцами зачесал ее назад, а затем отстранился, оценивающим взглядом окидывая Аохитсуги. — А Саматоки очень идет с зачесанной челкой! Выглядит старше! — воскликнул Рамуда, а затем понизил голос, чтобы даже сидящий рядом Гентаро ничего не услышал, только Саматоки, — может, так сенсей даже на время забыл бы о твоем возрасте? Саматоки нервно сглотнул и хотел было зарычать на Рамуду, но не увидел в его глазах ни тени опасной угрозы. Кажется, Амемура на полном серьезе давал ему советы по стилю, чтобы можно было успешно закадрить их преподавателя. Зачесать челку, значит? Все оставшееся занятие он был окутан тяжелыми, как нефтяные испарения, мыслями, слушая Джакурая рассеянно. Кажется, придется учить тему по учебнику. Но сейчас это было последнее, что его волновало. Могла ли Каденокоджи настроить сестру против него? Есть ли опасность снова отдалиться от Нему? Как ему стоит вести себя теперь, если Ичиджику не вызывает у него ни симпатии, ни доверия? С этими нравственными задачками ему только предстояло разобраться. Пара кончилась, и Джакурай, сунув препарат обратно в его формалиновую обитель, придержал Саматоки за локоть. — Поможете мне убрать все? Конечно, он поможет. Как будто у него был моральный выбор. Как будто он мог отказать Джакураю. — Да, давайте. Джакурай вручил Саматоки банку и повел за собой в препараторскую. Уже там он, возвращая банку на место, сказал, сдерживая смешок в голосе: — Спасибо за помощь, Саматоки-кун. Тому захотелось нервически рассмеяться. — Вы учинили самый настоящий садизм, сенсей. Он представил, что тот за чаем со злобной ухмылкой продумывает, как бы сегодня поиздеваться над студентом по имени Саматоки Аохитсуги, строит планы и пути их реализации... — Я знаю, — Джакурай обернулся, и Саматоки увидел пляшущих в его глазах чертят. Он не смог сдержать улыбки и коротко посмеялся. Вдруг он вспомнил про чай. Пакетик все ждал своего часа в сумке, и было решено достать и вручить его сейчас. Незамедлительно он смутился и потупил глаза. — Сенсей, я... — кажется, его щеки уже стали заливаться краской. В препараторской было очень душно, — вы ведь не взяли с меня денег за прокол. Я подумал, что должен, ну-у-у, хоть как-то отплатить... а вы любите чай... так что... вот. Он протянул пакетик чая. Горло пересохло и скребло песком. Руки мелко подрагивали. Поджилки тряслись, по виску скатилась холодная капелька пота. Казалось, прошла вечность, прежде чем Джакурай ответил: — Не стоило, правда. Лучше отдай сестре. Сам он, кажется, тоже смутился, и, прежде чем застенчиво улыбнуться, убрал выбившуюся из хвоста прядь за ухо. Было душно. Почему в препараторской было так душно? — Возьмите, пожалуйста, — хриплым голосом выдавил Саматоки, пялясь на этот злосчастный чай. Джакурай шагнул к нему и оказался так же близко, как тогда, у входа в метро. — Хорошо, — согласился он и принял подарок, но дистанцию оставил прежней. Сделай Саматоки один жалкий шажок, мог бы прижаться к нему и заключить в объятия. Но он стоял. Не мог сдвинуться с места, будто в его вены закачали расплавленный свинец и моментально охладили. Тогда Джакурай коснулся руки Саматоки, мягко разгладил ее и перепрел их пальцы. Всего на пару секунд, чтобы сказать: — Тогда приходи как-нибудь на чай. Пить чай в преподавательской стало проблемой, так как повторять ту ошибку с Хитоей не хотелось. Потому Джакурай обещал написать Саматоки снова с предполагаемыми датами, когда он будет свободен. Саматоки шел до метро, кутаясь в шарф, и голова его была почти стерильно чиста, как руки после антисептика, обещавшего смерть девяноста девяти целых и девяти десятых процента микробов. Оставшаяся десятая процента — один единственный вопрос: что это вообще было? Джакурай буквально позвал его к себе на чай? Домой? Просто так, без видимой на то причины? И... неужели его компания была интересна сенсею вне стен учебного заведения? Держал его за руку? Совсем не по-приятельски, от чего в животе у Саматоки все скрутилось в тугой узел? Пока его собственные щеки очаровательно нежно были подернуты бледным румянцем, а синие глаза необычно потемнели? Вне зависимости от ответов Саматоки ощущал какое-то странное, некогда забытое чувство. Кажется, нормальные люди зовут его счастьем.