Until the stars do us part

Монотонный шорох листов бумаги и шелест листьев от ветра за окном успокаивают, перебивая тихий голос преподавателя, пока последние секунды тикают на циферблате, расположенном на бледной стене кабинета, и мучительно-скучная пара наконец-то заканчивается. У Субина она последняя, поэтому парень, облегчённо вздыхая, шустро складывает вещи в небольшой рюкзак, забрасывает его на одно плечо и спешит прочь из кабинета, пробегая по залитым весенним солнцем коридорам университета. И не менее яркая солнечная улыбка расцветает на губах Бина, когда он выходит на улицу и видит стоящего около ворот парня на год старше с такой уже привычной ярко-синей макушкой, в рваных джинсах и в тёмно-синей косухе нараспашку. — Всё меня ждёшь, — улыбнулся Субин, подходя к парню и коротко чмокая того в щёку, на которой красовалась очередная свежая ссадина. — Снова с кем-то подрался? — Да, было тут у нас с Джебомом одно дельце с очередным нахалом, — отвечает синеволосый, коротко усмехаясь. — Пришлось помарать кулаки, по-хорошему не понимал. А впрочем, в университете никто не понимал. И Ёнджуна считали просто-напросто самым отвязным хулиганом, который, по совместительству, был лидером своей банды с такими же «хулиганами». Да, у него были многочисленные, массивные и иной раз устрашающие проколы в ушах, тяжёлые и грубые ботинки и неизменная тёмно-синяя кожанка на пару тонов темнее волос. Да, его взгляд заставлял ноги половины универа трястись. Да, курил сигареты (исключительно с ментолом) на заднем дворе, а кастет в полупрозрачном кармане его рюкзака никого не удивлял. Только вот лишь единицы понимали, что из них хулиганы — как из сковороды скворечник. И что на самом деле они следят за порядком в университете, пресекая неуместные подкаты и обиду беззащитных девушек, травлю и буллинг в любых проявлениях. А то, что для этого приходится иной раз сдирать костяшки об чужие лица — издержки недопонимания. Ибо по-хорошему и с первого раза понимают редко. — А кто в этот раз был? — поинтересовался Су, шагая вперёд и потягивая за собой Ёнджуна. — Чон Мингю с твоего курса, — покачал головой старший. — Редкостная у него двуличность, надо сказать… Со стороны ну вообще никак не скажешь, что втихую травит бедных девчонок с младших курсов. Слава богу, среди них нашлась та, которой надоело терпеть, и она попросила защиты у Джебома, а он уже рассказал мне. — Кошмар, — покачал головой Субин, беря парня за руку и переплетая пальцы. — Но всему универу чертовски повезло, что есть вы с ребятами. — Может быть, — улыбнулся Джун, тут же хмурясь от саднящей ранки на щеке. — Субин, можешь пообещать мне одну вещь? — Какую? — Беречь себя, — тихо и немного взволнованно произнёс Ёнджун. — И в любой подозрительной ситуации сразу обращаться ко мне. От буллинга и насилия никто не застрахован, а люди в наше время порой слишком жестоки. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. — Хорошо, я обещаю, — улыбнулся младший. — Купим зефир кошачьи лапки? — Только с шоколадным молоком, — довольно засмеялся Ёнджун, сворачивая к магазину со сладостями. Субин рад, что у него есть такой надёжный, чертовски заботливый и любящий человек, и ему плевать, что о нём думают другие — он знает правду и гордится им. Он чувствует себя в самом безопасном месте на Земле, пока его довольный жизнью парень макает зефир в виде кошачьих лапок в шоколадное молоко и рушит с треском образ сурового бэд-боя, которым его считают. А сам Ёнджун чертовски счастлив, что рядом с ним есть тихий, очаровательный Субин, который, как сейчас, бережно обрабатывает все его раны и ссадины, нисколько не коря его за них, и любит его таким, какой он есть — с внешним образом хулигана, но доброй и тонкой душой внутреннего романтика, который любит обниматься, держаться за ручки и есть зефир в виде кошачьих лапок. А большего им для счастья и не нужно — достаточно друг друга. Ну, и немножко зефира. Для сладости.