Until the stars do us part

Стук капель ледяного дождя чертовски громко раздаётся с улицы даже через закрытое окно и невыносимо бьёт по барабанным перепонкам. Ощущение, будто черепную коробку перекачали воздухом, как воздушный шарик, который вот-вот лопнет. Тэхён, лёжа пластом на своей кровати уже четвёртый день, выть готов от этой надоедливой боли. — Ещё немного, и я сам себе палачом стану и воспользуюсь гильотиной, чтобы не мучиться, — ворчит он в подушку, что лежит поверх его лица и едва даёт дышать, но зато хоть как-то приглушает шум снаружи. Постель мятая, как и слегка взмокшая из-за высокой температуры футболка Тэхёна, простыни сбиты, а грязная посуда с остатками еды валяется прямо на полу. — Ну сколько можно, — вздыхает парень, глядя на градусник: тот снова показывает выше тридцати девяти, и Тэхён отчаянно бросает его куда-то в сторону, в бесчисленные складки скомканного одеяла. Еле как он соскребает себя с кровати, чтобы дойти до кухни. Сил с каждым днём всё меньше, но пока что их хватает хотя бы на то, чтобы заварить рамён или нарезать бутерброд. Ест Тэхён редко и мало: заставляет себя только затем, чтобы не загнуться окончательно. Особенно после того, как ему пришлось три дня назад идти под страшным ливнем, чтобы купить себе что-нибудь от простуды, но в итоге он разболелся ещё сильнее и слёг с температурой под сорок, дикой слабостью, кашлем и адской головной болью. Врача, конечно, он вызвать пытался, но на улице, похоже, действительно какой-то апокалипсис: в его район из-за дождей даже скорые проехать не могут. Неслушающимися пальцами Тэхён зажигает газ и ставит чайник. Он тяжёлый, хотя и полон лишь наполовину, и Кана это сильно подгружает. Он тяжело вздыхает, а в руке у него самозабвенно догорает крошечная спичка, обугливаясь и чернея. Тэхён смотрит на неё с жалостью в глазах. Она так напоминает его самого, что даже лёгкий ожог от дошедшего до пальцев пламени не пугает, и парень лишь дёргает кистью, затушив движением пламя, и бросает на стол то, что осталось — длинный кусочек угля с маленьким необгоревшим краешком. Именно так себя чувствует сейчас Тэхён и именно столько сил у него, по ощущениям, осталось в жалком запасе. Несколько минут закипания чайника кажутся наказанием в преисподней. Голова раскалывается, и, залив лапшу, Тэхён выпивает два обезболивающих разом — и хотя прекрасно знает, что с них будет потом тошнить, всё же закрывает на это глаза. Рамён, что заваривается за считанные минуты, на вкус совершенно пустой, и Кан только морщится из-за боли в горле, которое он тревожит бесполезной едой. Только разведённый в горячей воде порошок от простуды заставляет его почувствовать вкус, но вовсе не радует: мало того, что противный, так ещё и не помогает почти. Но выбора у него нет — равно как и других лекарств, потому что доставка в такую погоду тоже работать отказывается. Тщательно размешав и выпив горькую жидкость, Тэхён со вздохом вселенского отчаяния валится на постель и сверлит взглядом свой смартфон с пустой строкой уведомлений. Ещё три дня назад он звонил и писал… Ответа нет до сих пор. Тэхён не знает, что ему думать. «После аптеки, пожалуйста, купи ещё мандарин и растворимого кофе, если тебе не трудно». Последнее сообщение, которое он отправил Ёнджуну, но которое так и осталось непрочитанным, как и два предыдущих, когда он просил купить для него лекарств в аптеке… Чёрт, да он даже понятия не имеет, жив ли Ёнджун сейчас вообще. — Пожалуйста, возвращайся домой, — всхлипывает Тэхён, когда начатый вызов снова обрывается фразой «Абонент недоступен», которую он слышит уже больше двух суток. Телефон падает на подушку рядом с лицом Тэхёна, по которому срываются несдержанными потоками горькие слёзы. Ёнджун — спасатель, и Тэхёну больно. Невыносимо больно каждый раз провожать его утром на службу и весь день даже не иметь представления о том, в порядке ли он и вернётся ли вечером домой. Тэхён никогда не знал и не знает наверняка даже сейчас, но что ещё больнее — так это тот факт, что Ёнджун, должно быть, сейчас спасает (или спасал) чьи угодно жизни, но только не их самих. Ни жизнь Тэхёна, ни свою собственную. На фоне тихо бормочет телевизор. Передают что-то с очередного места происшествия: на этот раз из-за грозы рухнуло здание самой спецслужбы. Безразличие на лице Тэхёна сменяется ужасом, когда он слышит адрес — это подразделение Ёнджуна. «…Два дня назад», — слышится для него уже словно через толщу воды. Тэхён снова подрывается к телефону и уже почти в истерике звонит тому, кого больше всего на свете боится потерять, но холодный металлический голос в трубке неизменно рушит его надежды и крошит сердце в крошку кусочек за кусочком. Тэхён заходится плачем и швыряет пульт в телевизор. К счастью, промахивается. К несчатью — его истерика разрастается с каждой минутой, и он невольно строит воздушные замки из мыслей о том, что вернись Ёнджун домой — Тэхён никогда и никуда бы его больше от себя не отпустил. Обязательно схватился бы за него, обнял покрепче, прошептал бы на ушко о том, как его любит, пока Ёнджун бы снова недовольно ворчал от щекотки из-за чужого дыхания… С периферии звуки телевизора снова сообщают что-то, но Тэхён, выцепляя слова о нескольких погибших спасателях, слушать уже ничего не желает и не может. Он просто смотрит куда-то перед собой, не понимая ни себя, ни того, что происходит вокруг, и даже собственная болезнь становится ему абсолютно до лампочки — смысл быть здоровым и вообще позволять себе такую роскошь, как жизнь, если рядом нет Ёнджуна? Какой во всём этом смысл, если тот больше не одарит его своим теплом, не посмеётся над глупыми шутками, не разделит с ним постель холодной ночью и не приготовит Тэхёну его любимый суп, пока он болеет? От последней мысли становится особенно не по себе, ведь Ёнджун всегда был чертовски заботливым и часто крутился на кухне даже будучи вымотанным после долгой и тяжёлой смены, только чтобы не напрягать Тэхёна, который так любит болеть в самое неподходящее время и так сильно расклеивается каждый раз, что ходит с трудом. Так же, как и сейчас — даже собака летом не простужается, а он, чудо, умудрился. Так сказал бы Ёнджун. В потоке мыслей и слёз Тэхён не замечает, как раздражавшие и тревожившие ранее звуки телевизора и ливня за окном начинают его убаюкивать. Он постепенно проваливается в лёгкую, беспокойную дрёму, слыша какие-то невнятные шорохи и не понимая, спит он или уже начал бредить, и периодически судорожно выкрикивает имя Ёнджуна. Просыпается же он резко и в панике от приснившегося кошмара, но первое, что чувствует — запах. Обоняние его ни к чёрту, но даже так он улавливает нотки острого куриного бульона, который ни с чем в этой жизни не спутает точно. — Опять сон, — обречённо стонет Тэхён, садясь в кровати. Он тяжело вздыхает и щипает себя, но выходит слишком уж реалистично, а взгляд падает на приоткрытую дверь, из которой виднеется полоска света с кухни. На улице давно стемнело, и Тэхён трёт глаза, чтобы разглядеть что-то кроме яркого пятна в коридоре, но тщетно. Собрав все остатки сил, он заставляет себя встать с кровати и с замиранием сердца плетётся на кухню. — Ёнджун, — надрывно шепчет Тэхён, все мысли которого занимает бегущая строка со словами «пожалуйста, пусть это будет не сон», и слёзы снова наполняют его красные усталые глаза. Ёнджун резко оборачивается, вскинув брови, замирает на секунду и бросается к Тэхёну, крепко обнимая. — Ёнджун… — снова воет тот и начинает по новой рыдать, чувствуя тепло родного тела, но сердце бунтует и не хочет оставлять всё просто так. Он выпутывается из его объятий и вяло лупит его ладошками по предплечьям, пока слёзы ручьями текут из глаз. — Ёнджун, грёбаный засранец, где ты был? — кричит Тэхён. — Почему, чёрт возьми, ты не читаешь сообщения? Почему ты не в сети? Что с тобой вообще происходило эти три дня? — Истерика не стихает, нещадно тратя силы парня, а ноги подкашиваются, и он просто опускается на пол. — Ты, чёртов придурок, ты вообще представляешь, каково жить в неведении, когда не знаешь, жив ли ты хотя бы или твой труп даже не нашли в адском ливневом апокалипсисе? Каково это, если прибавить сюда состояние овоща и температуру под сорок? Каково, когда ты спасаешь каждый раз кого угодно, но не себя? Кого угодно… Но не нас? Ёнджуна каждое слово цепляет заживо. Слёзы сами рвутся наружу, а внутри всё разрывается при взгляде на плачущего и кричащего Тэхёна. Следом за ним Ёнджун опускается на пол и пытается снова обнять, но тот только отталкивает. — Тэхён… — шепчет Ёнджун, протягивая руку, проводя ладонью и утирая слёзы Кана. — Я был на дежурстве, милый… У нас сейчас завал работы без продыху, — дрожащим голосом говорит он. — Телефон я потерял вместе со всеми вещами, когда рухнуло наше здание. Прости меня, — шепчет Ёнджун, — пожалуйста… Тэхён уже не кричит, но не перестаёт плакать. Он дрожит, смотрит на Ёнджуна и говорит лишь: — Спаси уже наконец не только мир, но и меня. У Ёнджуна разбивается сердце. Слова врезаются в сознание, заставляя его колыхаться, словно воду в озере, куда бросили камень. Руки сами тянутся к единственно важному на свете человеку. Горит лишь одно-единственное желание: защищать, что бы ни случилось. — Прости меня, Тэхён, — шепчет Ёнджун, поднимаясь с пола и поднимая с него Тэхёна, и смотрит в заплаканные глаза. — Я больше никуда от тебя не уйду. Ёнджун не врёт. За три последних дня, проведённых на службе, он повидал больше, чем за три года работы, и невольно думал о Тэхёне. О том, как ему, должно быть, тяжело, когда Ёнджун здесь, о том, что он каждый день рискует здоровьем и жизнью ради других, но так мало уделяет времени любимому человеку, и о том, что, пока он здесь, о Тэхёне некому позаботиться и вылечить его… Ёнджун не выдержал и, отработав обговоренные три дня с авралом, написал заявление по собственному. — Тэхён, — тихо зовёт он, — я обещаю впредь больше никогда не заставлять тебя так волноваться. В службе я больше не работаю, так что можешь быть спокоен. — Дурак, — удивлённо бурчит Тэхён, вздыхая и утирая слёзы. — Где ты работу найдёшь? — Важнее другое, — улыбается Ёнджун. — Что? — Ты, — отвечает Ёнджун и оставляет поцелуй на горящем лбу. — И то, что тебя срочно нужно возвращать к жизни. С этими словами он достаёт весь арсенал лекарств из аптеки, которые смог купить, и пакет с мандаринами, что просил Тэхён. — Кофе тоже купил, — мягко говорит Ёнджун, кивая на шкафчик над кухонным столом, а потом выключает газ на плите. — Суп сварился, милый. Давай поедим, а потом будем лечиться и идти на поправку, хорошо? Ёнджун поразительно спокоен, хотя на душе — самая настоящая буря из чувства вины и боли в сердце за Тэхёна. Тэхён ещё напряжён, как струна, и дрожит от слёз, хотя внутри теперь всё улеглось и успокоилось, а его состояние — всё равно, что волны от давным-давно проплывшего катера, которые ещё только достигли берега. Никто и никогда не обещал им, что всегда будет легко. Невозможно и точно знать, что ждёт за очередным поворотом, так же, как несколько дней назад никто не подозревал, что город накроет буря и принесёт с собой столько проблем и несчастья. А заодно и перевернёт чью-то жизнь, ведь Ёнджун отныне больше не будет пытаться спасти мир других, вместо этого спасая свой маленький мир — тот, что смотрит на него большими, полными слёз и, главное, любящими глазами. — Хорошо, — отвечает Тэхён, наконец расслабляясь и чувствуя себя в безопасности. Они вместе, рядом. Они оба живы и (почти) здоровы. А остальное — пустяки. Даже если настанет конец света.