Вазочка для нарцисса

Утро началось как обычно. Медбрат, чьё имя Локонс не мог запомнить уже два месяца, опять принёс еду, название которой он забыл. Ещё один безымянный представитель обслуживающего персонала с умным видом поспрашивал о здоровье — пожалуй, Златопуст никогда не встречал более скучного интервьюера. В этот раз Локонсу пришлось слукавить: он сказал, что появились мучительные головные боли — наверно, из-за того, что приходится сильно напрягать мозг. Впрочем, он действительно так старался измыслить надёжный способ надолго остаться в Мунго, что от этого было недалеко до мигрени. Зато теперь в пугающем наружном мире у него появилась родная душа. Локонс подумал, что все автографы, которые он раздавал здесь в пустоту, Грир имеет полное право принимать на свой счёт. Быть может, сказать ему об этом, чтобы он от счастья сошёл с ума, и они оказались в больнице вместе?.. Локонс довольно усмехнулся во весь рот — будто бы дарил толпе репортёров, рассмеявшихся его шутке, лучший кадр в их жизни. Мечтательно поиграв пальцами с павлиньим пером и вдоволь этим налюбовавшись, Златопуст вспомнил, что взял его, чтобы написать письмо, к чему он с воодушевлением и приступил. «Дорогой Доминикус Грир! Я прекрасно помню то перо, которое до вчерашнего дня венчало Вашу изысканную коллекцию — перья фламинго вообще не очень прочны. К тому же, эти птицы любят воду, а в моих сочинениях всё всегда строго по делу, если Вы понимаете мой профессиональный юмор… Словом, можете не переживать — такие переломные этапы своей биографии я, конечно, помню так же хорошо, как любой здравомыслящий человек, имевший счастье находиться рядом со мной. С замиранием сердца прочитал я Ваши размышления о своей персоне. С замиранием — потому что перед лицом святой правды не остаётся ничего иного, как замереть и скромно внимать её тихим, но кристально чистым речам. Не беспокойтесь, что будете неправильно поняты. Я согласен абсолютно со всем, сказанным Вами. По правде говоря, я и сам мечтал развеять эту мистификацию. Взять и изречь однажды: «Знаете, дорогие друзья, а я ведь всё это выдумал!» — как думаете, может, за мою улыбку меня простили бы, а? Это я снова шучу. Про улыбку, а не про мистификацию. Я действительно давно хотел так сказать. «Великолепный вымысел стоит хорошего поступка», — добавил бы я изящно. «Кто сказал, что магия слов хуже магии дел?» — спросил бы я, обаятельно подмигнув». Локонс знал, что, судя по тому, что он вчера вспомнил, эта идея могла посещать его голову только в редкие моменты благородной меланхолии, но теперь ему казалось, что думать иначе он просто не мог. «В общем-то, мне и сейчас ничего не стоит сделать хорошую мину при плохой игре. Вот только зачем я вообще ввязался во всю эту канитель… Знаете что? Я мог бы писать романы. С закрученным, сногсшибательным сюжетом. Мало ли волшебников прославились книжками, которые даже не претендуют на правду?! Я уверен, мне ещё предстоит освоить эту стезю. Но на этом пути мне очень нужна будет поддержка таких, как Вы. Людей, которые ценят не внешний лоск и мишуру (подвиги), а глубинную, честную суть (моё чувство собственного достоинства и прекрасную улыбку). Только других таких, кажется, нет. Даже на самый маленький фанклуб не наберётся… Если честно, я думаю, Вы такой один. За что Вам большая моя благодарность и такой же большой автограф прямо на конверте — пером, которое, давайте надеяться вместе, не сломается вовек. С наилучшими пожеланиями, Златопуст Локонс, рыцарь Ордена Мерлина третьего класса, почётный член Лиги защиты от тёмных сил и пятикратный обладатель приза «Магического еженедельника» за самую обаятельную улыбку (ещё они хотели ввести приз за самый игривый прищур, но редакция решила, что не сможет поместить на обложку сразу две мои колдографии)». И Златопуст, и нахохлившаяся неясыть, встретившая его на карнизе, сияли, подобно солнцу: он — ласковыми лучами выглядывающего из облаков светила, она — термоядерной энергией, готовой испепелить всё живое. К счастью, мысли совы были выше его понимания.

***

Почта в этот день летала быстрее обычного. «Здравствуйте, светозарнейший Златопуст Локонс, рыцарь Ордена Мерлина третьего класса, почётный член Лиги защиты от тёмных сил и пятикратный обладатель приза «Магического еженедельника» за самую обаятельную улыбку (лишить Вас награды за ТАКОЙ прищур?! Эти безумцы наверняка кусали локти!) Знали бы Вы, как я боялся Вас обидеть, излагая свои мысли и давая непрошеные советы! Теперь я очень рад, видя, что они всегда были близки Вашей душе. О, каким чудесным романистом Вы могли бы быть, и — давайте, давайте надеяться вместе! — непременно будете! Вы, с Вашим острым умом, с непревзойдённым чувством прекрасного, с Вашим изысканным и пышным, но поразительно точным слогом, смогли бы придумать и описать такие приключения, читая о которых все эти ведьмы и колдуны, убившие парочку каких-то вурдалаков и спасшие пару сёл от троллей, удавились бы от зависти! До сих пор помню, как глава за главой глотал Вашу первую книгу «Встречи с вампирами» — и не мог оторваться. «Неужели этот волшебник — мой современник?» — спрашивал я себя. Как писатель Вы стоите на одной ступени с такими великими мастерами слова, как Герберт Велеречивый и Агэсия Выспренняя, а как человеку Вам нет равных! Только отчего Вы раните моё сердце, роняя горькие слова, что у Вас больше нет других таких поклонников? Да, людей, подобных мне, мало, но не терзайте меня, утверждая, что их нет вовсе! Те, что способны любить, не требуя причин, существуют! Поверьте, их совы просто не могут до Вас достучаться наряду с прочими: я так и вижу, как жалобно кричат несчастные птицы, налетая непокорной грудью на невидимую ограду! Но пусть и птицы, и их хозяева несут свою ношу с честью: терпение — добродетель достойных. С покорнейшей благодарностью за автограф, Доминикус Грир». «Дорогой Доминикус Грир! Не скрою, мне сразу захотелось приврать, что Агэсия Выспренняя предрекала моё явление, а Герберт Велеречивый покорно пророчил, что меня уже в юношеские годы озарит такой талант, до которого далеко его сединам, хе-хе. Но Вы ведь сами утверждаете, что восхищаетесь мной уже за то, каков я есть, так что, увы, эти великие, но подслеповатые мастера пера таких слов не говорили. Хотя не исключено, что пророчества ещё просто не найдены! И всё же знайте, мой Доминикус, что Ваши слова волнуют меня не меньше, чем взволновали бы подобные дифирамбы от почивших гениев. Я мечтал о таком понимании, какое даруете мне Вы, — безусловно, лучший мой почитатель, — и я очень тронут тем, что наконец его обрёл. Пожалуй, я действительно слегка кокетничал, когда говорил, что кроме Вас у меня совсем не осталось поклонников. Что ж, каждому творцу приятно лишний раз напроситься на комплимент. Вы говорите, что любите меня не за деяния, которые я описывал. Я не буду подбирать витиеватых слов и спрошу просто: не могли бы Вы рассказать, как именно в Вашем сердце зажглось это чувство почтительной и кроткой любви к превосходящему Вас? Мне очень хотелось бы об этом узнать. С наилучшими пожеланиями, Златопуст Локонс, рыцарь Ордена Мерлина третьего класса, почётный член Лиги защиты от тёмных сил и пятикратный обладатель приза «Магического еженедельника» за самую обаятельную улыбку — пожалуй, столь верно лишающую дара речи, что её невозможно предречь». Это послание Локонс решил надушить любимым парфюмом — ещё один небольшой подарок, которому наверняка воздадут должное. Аура мягкого, тёплого аромата, одновременно царственного и нежного, — или, как говорили завистники, напыщенного и приторного, — окутала пергамент. Вообще-то, в Мунго Златопуст стал предпочитать другой аромат — более свежий, с выраженной ноткой мяты. Помнится, он любил носить его в молодости… Да, видимо, всё и впрямь возвращается на круги своя. В другой раз пергамент надо бы сбрызнуть им. После этого письма сова не являлась до следующего дня.