Вазочка для нарцисса

Ответ Златопуст получил в двенадцать часов — «когда солнцу положено находиться в зените». Это была его постоянная присказка на тот случай, если встреча с читателями удачно совпадала с полуднем. В зависимости от его настроения она обрастала вариациями: от «небо Британии, как вы знаете, пасмурно, но светило не даст тучкам досужих сплетен закрыть свой лик» до «я вижу, ваши щёки уже красны от близости к главной звезде галактики». Увы, колдомедики трактовали смысл зенита как-то неправильно, и в полдень часто заставляли несчастное солнце проходить всякие неприятные процедуры, всеми силами напоминая, что теперь-то тучки разогнать не удастся, да и краснеть бы стоило самому светилу. В этот раз Локонса никто не трогал, и он читал письмо, удобно устроившись на кровати. Происходило чудо — солнце само нежилось в потоках тепла, и эти потоки исходили от обычного куска пергамента. «Здравствуйте, благовеличественный Златопуст Локонс, рыцарь Ордена Мерлина третьего класса, почётный член Лиги защиты от тёмных сил и пятикратный обладатель приза «Магического еженедельника» за самую обаятельную улыбку, которая, лишая дара речи, одаряет взамен куда лучше! Это снова искренне Ваш надоедливый Доминикус Грир. Надеюсь, не слишком Вас беспокоящий. Знал ли я, что, написав Вам письмо, так скоро буду говорить о самом сокровенном? Какой я счастливый, что Вы позволяете мне это. Вы спрашиваете, как я стал Вашим преданным почитателем, как и когда полюбил Вас и Ваши книги. Что ж, слушайте. Это случилось три года назад, когда Вы беседовали с поклонниками в магазине «Флориш и Блоттс». Тогда как раз вышли Ваши «Йоркширские йети». Я стоял у дальнего стенда и, ни о чём не подозревая, выбирал книгу по почтовой магии, благодаря увлечению которой мои письма и доходят до Вас вопреки запретам. Я нашёл то, что мне было нужно, и уже собирался уходить, как тут Вы собственной персоной появились на высоком помосте в самом центре зала. «Что же это за гений, если ему оказали такую честь?» — спросил я себя. Ведь я, как завсегдатай магазина, знал, что ещё никто здесь не поднимался над толпой так, как Вы. Все мастера слова, даже сама Агэсия Выспренняя — если верить портретам, — принимали читателей, сидя за столом. Ну, знаете, «хорошего писателя возвышают его книги», и прочий такой бред. Ещё говорят, что книги — лицо автора, и я никогда не устану восхищаться, как изящно Вы потешаетесь над этой глупостью, украшая обложки собственными колдографиями… Но я отвлёкся. Словом, тогда я ещё не знал, кто Вы, и не ведал, скольких трудов Вам стоило уговорить владельцев магазина наколдовать помост. Да, Вы вышли — сверкающий жемчужной улыбкой и облачённый в мантию цвета пронизанного солнцем аквамарина, которая так и взвивалась, так и летала от Ваших бойких движений, будто робея касаться Вас дольше положенного. Вы вышли и сразу послали толпе воздушный поцелуй, а потом ещё один, и ещё, и ещё. Я встал, как вкопанный, завороженный этим диковинным зрелищем. Я насчитал одиннадцать поцелуев. После мне только и оставалось, что стоять и глядеть на Вас. Слушать, внимая, Ваш горделивый и вместе с тем мягкий голос, любоваться Вашими манерами, красотой Ваших мыслей, оригинальностью метафор и изысканностью шуток. Вы говорили и говорили, показав себя как неподражаемого мастера монолога, не нуждающегося ни в наводящих фразах, ни в вопросах, ни в рамках хронометража. На шестом часу я и понял, что Вы — совершенно особенны, и таких, как Вы, больше нет. «Как же так?» — спросите Вы. Ведь я ещё не читал ни одной Вашей книги, Вы и не говорили почти о них. И я Вам скажу, как. Дело в том, что, глядя на этого лучезарного волшебника в летящей аквамариновой мантии, я понял, как сильно он себя любит. Как сильно любит себя таким, какой он есть — не смущаясь своего невообразимого великолепия, не маскируя неестественного очарования. Как наслаждается каждым своим жестом и словом, как купается в любви к себе — и своей собственной, и той, что несут к его ногам поклонники. Как он ценит их любовь, как, бережно подбирая, хранит её у сердца, и сколько любви дарит в ответ! Я никогда не видел, чтобы человек так любил себя и своих почитателей. Я был заворожён навеки. Потом, конечно, я скупил Ваши книги и прочитал их все. Признаюсь: мне всегда казалось, что всё, описанное в них — неправда. Но меня ни капли это не волновало — только порой было грустно, что Вы хотите скрыть прекрасное лицо за жёстким и ненужным забралом. Вот и вся моя история, дорогой мистер Локонс. Кладу её к Вашим ногам, и решайте сами — дать ей приют у сердца или нет. Смею заверить: в ней такой заряд тепла, что она, даже оставаясь у ног, согреет это сердце и хотя бы немного оживит недужную память. Ваш нескромный Доминикус Грир. P.S. Я не мог не оценить прелестный аромат, которым Вы напитали пергамент письма. Благодарю Вас за такую честь, — теперь мне кажется, что Вы рядом, и от этого ещё меньше хочется выпускать конверт из рук. Наверно, Вам скучно в палате без живой природы. Вы нигде не писали, из чего состоят Ваши любимые духи, но мне чудится пион, сирень и фиалка. Присылаю Вам их живыми — увы, всего по одной штучке, ведь нам не нужно, чтобы у персонала возникли вопросы. Они даже в вазе не смотрелись бы, как надо — но это и к лучшему… На самом деле, мне бы очень хотелось, чтобы эти цветы навек остались засушенными между страниц Ваших книг. Но, конечно, если, полюбовавшись, Вы решите просто выкинуть их в окно, это меня вовсе не обидит». Подняв брови и удивлённо моргнув — он всегда так делал, когда происходило что-то неожиданное, например, никто не просил автограф, — Локонс ощупал отложенный конверт и выудил из него фиалку, небольшой пион и маленькую веточку сирени. Да, видно, он очень спешил прочитать письмо, раз не заметил их. Что за аромат! Не сравнится с его духами, но всё же. И как хорошо они смотрелись бы в портбукете на лацкане пиджака! Увы, свой портбукет Локонс выкинул в первые дни пребывания в Мунго — принял за ёмкость для ядов и избавился от улики. Компоненты парфюма Доминикус подобрал верно. Ну, почти… Почти. Всё в письме Доминикуса было «почти». Недосказанность витала в воздухе не хуже цветочного аромата. Златопуст задумался. Весьма похоже, что Грир говорит об определённом виде любви. Что это не просто любовь поклонника к кумиру. Вернее, это, должно быть, высшая её степень… И почему он в полной мере понял это только сейчас? Само собой, догадка может быть не верна. Нет ничего особенного в том, чтобы так восторгаться прекрасным Златопустом Локонсом. Он польщён, он благодарен, он очень растроган, но, в конце концов, такое восхищение в его адрес естественно. И всё же… Не исключено, что солнце по имени Златопуст ждёт одна из ярчайших зорь в жизни. Локонс схватил перо и принялся писать ответ так лихорадочно, что в любой момент рисковал пополнить коллекцию Грира новой реликвией. «Дорогой Доминикус! Да, конечно, я помню, как общался в тот день с читателями. И аквамариновую мантию помню — рад, что Вы, в отличие от недоучек-журналистов, не путаете её с бирюзовой и светло-аквамариновой, которые тоже часто можно видеть на моих плечах. А вот о чём была книга, которую я подписывал — забыл, совсем забыл! Ну, да это и не важно. Ваши слова очень умилили моё сердце — а они, без сомнения, отныне хранятся у него. Вы действительно вселяете в меня веру, что люди умеют любить бескорыстно. Это такой же редкий дар, как и магия — гордитесь, Вы обладаете обоими. Почему бы всем и впрямь не любить меня за моё самолюбие? Разве не в этом моя уникальность? Такой здоровой самооценкой может похвастаться не так-то много людей! Но — да не смутит Вас оборот, который принимает наш разговор — правильный ли вывод я сделал о силе Вашей любви? О её, так сказать, беззаветности и всепоглощённости? И если правильный, то в каких взаимоотношениях Вам бы хотелось быть со мной, если бы Вы решили помечтать? О, я знаю, Вы кинетесь уверять меня, что Вам ничего от меня не нужно, и что Вы были бы счастливы получить от меня даже единственное письмо, но речь не об этом. Потрудитесь сформулировать, какого рода чувства вызывает моя величественная персона. Есть ли такие, которых… Вы смущаетесь больше прочих? Есть ли такие, которые… переходят некие границы? Вы ведь понимаете, что я имею в виду? И прошу, не бойтесь сказать правду. Ведь я же говорю с Вами честно. Быть может, Ваша правда… Тоже окажется мне отрадна, как и моя — Вам. Вы понимаете? Цветы прелестны и угаданы правильно, но я удивлён, что Вы не распознали нарцисс. С наилучшими пожеланиями, Златопуст Локонс, рыцарь Ордена Мерлина третьего класса, почётный член Лиги защиты от тёмных сил и пятикратный обладатель приза «Магического еженедельника» за самую обаятельную улыбку, которая, быть может, ещё озарит Вас при встрече». Златопуст настолько спешил отправить письмо, что напрочь забыл о мятных духах. Чем очень обрадовал сову, голова которой уже так кружилась от обилия запахов, что врезаться в деревья бедняжке мешало, похоже, лишь чудо.