Вазочка для нарцисса

Неясыть не являлась долго. Когда она наконец показалась в поле зрения, Локонс, второпях открыв ей окно, увидел, что она несёт сразу два письма: первое в клюве, второе — прикреплённым к лапе. Златопуст сразу обратил внимание на то, как именно оно прикреплено: Грир использовал элегантную атласную ленточку, но завязал её не очень-то красиво. Видно, он хотел порадовать взор своего кумира, но так нервничал, что не смог довести дело до конца. То письмо, что кумир взял из клюва, растерянно взывало: «Здравствуйте, уважаемый Златопуст Локонс, рыцарь Ордена Мерлина третьего класса, почётный член Лиги защиты от тёмных сил и пятикратный обладатель приза «Магического еженедельника» за самую обаятельную улыбку! Дорогой мистер Локонс, Вы говорите о зависти? О тайном недоброжелательстве? О какой-то корысти? Я не имел в виду ничего дурного! Ваш Доминикус Грир». То письмо, что кумир отвязал от лапы, пламенно вопияло: «И вновь здравствуйте, многопрелестнейший Златопуст Локонс, рыцарь Ордена Мерлина третьего класса, почётный член Лиги защиты от тёмных сил и пятикратный обладатель приза «Магического еженедельника» за самую обаятельную улыбку, чья широта не сравнится с широтой Вашей души, а лучезарность — с лучезарностью сердца! Простите Доминикуса Грира — дурака, зато всецело и искренне Вашего. Мне не нужно было так глупо притворяться, что я не понял Вашего письма, но скверная птица не отдаёт ту жалкую записку, которую я накалякал в страхе. Я очень испугался, что Вы оттолкнёте, не примете меня, и я навсегда буду лишён счастья общаться с Вами. Но, обещав говорить с Вами честно, а также судя по тому, что я о Вас слышал, пусть и на уровне сплетен, которым я тут же откажусь верить, если Вы прикажете… Я готов сказать всё, как есть. И если Вы не имели в виду ничего такого, а я жестоко ошибся, поведайте мне это без жалости. Но я должен признаться. Я действительно люблю Вас… особенной любовью. Да, в первую очередь любовью поклонника к кумиру, но также и любовью мужчины к мужчине. Любовью очень возвышенной, но не платонической, а страстной. Вы спрашивали, о чём я мечтаю. О, будучи наделены таким писательским воображением, Вы можете представить всё то, чем заняты мои грёзы… Говорить о том сам пока, увы, не могу — и сладостно, и стыдно… Но прошу, не подумайте, что я писал Вам, рассчитывая на что-то, ожидая чего-то от Вас! Нет, нет! Даже если бы я точно знал, что Вы… как говорят слухи… способны принять и такую любовь, разве это дало бы мне повод на что-то надеяться?! Поэтому прошу Вас, умоляю: если я, пустоголовый, понял Вас как-то не так, или если Вы спрашивали не для того, чтобы великодушно подумать, не проявить ли к Вашему Доминикусу взаимную склонность, не сердитесь: я больше ни единым словом не затрону эту тему! Искренне и только Ваш, Доминикус Грир» Ещё ничего в больнице Локонс не ждал с таким нетерпением и любопытством, как этого второго письма, и ничему другому так не радовался. И так серьёзно и тоскливо не думал тоже ни над чем. Ликующая, безудержная радость оказалась сродни тёплому бойкому ветерку, предвещавшему большой ураган, который, бестактно подхватывая тебя, заставляет кружиться со всяким старым и некрасивым хламом, а заодно портит тебе костюм, растрёпывает локоны, и выставляет в самом жалком виде из всех возможных. Ураган этот носит страшное имя «Воспоминания о Прежних Романах». Локонс опасливо посмотрел на сову, будто прикидывая, какой ответ ему составить, чтобы его не захотелось сразу забрать. Потом его взгляд перетёк в извиняющийся — он понял, что времени это займёт немало. — Мне нужно подумать, — грустно сказал он. — Тебе придётся опять подождать снаружи. Увы, у меня всё ещё нет угощения — ведь еду для тебя надо просить специально, а это было бы подозрительно. Раньше за мной не замечали привычку есть сырое мясо. Чтобы задобрить сову, Златопуст погладил её по голове, машинально стараясь поправить ей перья тем движением, каким обычно поправлял свои локоны. Неясыть тряхнула головой и вылетела в окно без дальнейших уговоров. Что ж, разве не знает Златопуст Локонс, что он и в растрёпанном виде совершеннее всех? Придётся ему, если уж он так настроен принять себя, погрузиться в этот ураган снова. Главное, чтобы какая-нибудь тяжёлая рухлядь не нокаутировала его прямым ударом в лицо. Слухи… Да, благодаря тому, что он прятал за семью замками личную жизнь, хоть и держал нараспашку почти всю остальную, ему удавалось сохранять всё на уровне слухов. Ловко уворачиваясь от ядовитых стрел каверзных вопросов, Златопуст успешно хранил в секрете свои романтические предпочтения. Конечно, многие журналисты и читатели составили о них близкое к истине мнение, но никто ничего не знал наверняка. По крайней мере, поклонники его по этим вопросам не беспокоили. Письмо Доминикуса оказалось чуть ли не первым любовным посланием от почитателя-мужчины. Конечно, поклонников мужского пола у него было не так уж и мало, и он очаровывал их (как же иначе), но в их очарованности не было страсти. Впрочем… Впрочем, он начал подумывать, что вообще всегда преувеличивал число своих фанатов. У страха глаза велики — у самолюбия они вдвое больше… Свою лелеемую скрытность сам Златопуст воспринимал двояко. С одной стороны, он был рад, что поклонники редко ищут его любви — ведь он сам создал такую ситуацию. С другой стороны, он создал её лишь для того, чтобы избежать боли. С одной стороны, он не был согласен на простую любовь — писателю, равного которому нет в мире, положено столь же незаурядное чувство. С другой стороны, он знал, что подобное чувство лучше искать как раз в среде фанатов. Локонс не любил случайных связей — не мог вынести мысль, что будет для кого-то лишь партнёром на одну ночь. Нет, ему нужно, чтобы с ним желали быть каждую секунду жизни, нужно, чтобы его воздвигли на пьедестал, который, не снимая, носили бы на покорно согнутой спине. Хорошо провести с человеком время и отпустить? Ни за что. Он должен сделать его верным до смерти, вцепиться в него, вгрызться, присвоить, сжать шею ошейником, сплетённым из его собственных жил, и посадить на привязь из них же. Это не значит, что он смотрел на людей исключительно потребительски. Да, в других людях он мог любить только любовь к нему, но изредка ему казалось, что их любовь проявляется очень косвенно — например, через их милые привычки, их черты лица, их, на первый взгляд, совсем не связанные с ним увлечения, через то, что они создают и чем живут. Ведь разве может что-то настолько прекрасное не иметь никакого отношения к нему? Тогда его чувства становились глубже, и уже больше походили на то, что под любовью понимают люди с относительно здоровым эго и более-менее адекватным восприятием мира. Только ничем хорошим это всё равно не кончалось. Подобным образом он любил трижды в жизни. Два раза из них — невзаимно, потому что имел несчастье обнаружить косвенную любовь к себе в людях, которые не испытывали даже прямой. Кстати, первым возлюбленным Златопуста был известный писатель — автор «романов для ведьм», отобравших приз самого приторного продукта десятилетия у некончающейся сахарной ваты, и серии книг по уходу за ногтями, состоящей из двенадцати томов. Так что Локонс прекрасно знал, что значит любить знаменитость и находиться под её животворным влиянием. Вторую любовь он не мог вспомнить даже при всём желании принять своё прошлое. Наверняка это было неспроста. Ну, а третья, взаимная любовь, закончилась тем, что Локонса бросили. Это оказалось для него таким шоком, что он месяц пролежал в том же Мунго с нервным срывом, не выпуская из рук зеркало и последнюю вышедшую книгу — не верил, что от такой невероятной личности могли уйти. А потом ещё два года донимал не ведавшего своего несчастья безумца письмами, ни на одно из которых не получил ответа. В них он вопрошал, в чём причина такого немыслимого поступка, и почему бедняга не хочет признать, что будет любить его до скончания дней. Быть может, некие таинственные враги угрожают ему смертью? Впрочем, такого обоснования недостаточно… Быть может, они угрожают ему смертью самого Локонса?! Так или иначе, Златопуст понимал, что теперь горемыке не остаётся ничего, кроме как принять пожизненный целибат — наверно, он целыми днями плачет, обнимая его портрет и, пытаясь найти слабое утешение, давно выучил наизусть его книги… Потом были романы, в которых Златопуст был избавлен от тяжкой необходимости испытывать столь сильные чувства. Первый — с человеком, любившим его недостаточно, второй — с любившим ещё меньше. Третью попытку Локонс делать не стал. Его мечтой было достичь такого влияния на человека, которое возможно только под «империусом». Вообще, это заклятье всегда вызывало у него огромное любопытство, и он бы предпочёл упражняться в нём, нежели в забвении, если бы это не было сопряжено с большими рисками. Но натуральное ведь лучше?.. Это как его локоны, природную волнистость которых можно подчеркнуть с помощью бигуди на самых видных местах, но не более. И вот теперь Златопуст получил ещё один шанс. Кто знает, может, вот оно — осуществление мечты?.. Отказываться от неё в самом расцвете лет очень не хочется. Да, расцвете… Если фиалке, пиону и сирени суждено, в соответствии с просьбой Грира, засохнуть между страниц его книг, то нарциссу своей души он так бесславно окончить век не даст. О нет, его желания ничто не спрессует и не иссушит — и меньше всего груз застарелой лжи… А что, если Доминикус потому и не прислал этот цветок? Что, если он действительно его так всеобъемлюще понимает и чувствует?.. Локонс поймал себя на том, что за всеми этими размышлениями не заметил, как взял флакон с мятными духами и, направив его на себя, мерно сжал помпу раз сорок — то ли пытаясь замаскировать что-то в себе, то ли, наоборот, очистить от наносного. Хотя, всего вероятнее, он просто упивался процессом. Его чувства всегда обострялись, когда он был возбуждён.