Вазочка для нарцисса

Да, хороших зеркал Златопусту в больнице святого Мунго не хватало явно — не только «мягких» и «необычных», но и самых простых. Пройдя через муки отрицания и всё же решившись посмотреть в глаза жестокой правде, — быть может, чтобы хорошо разглядеть своё отражение хотя бы там, — Локонс с прискорбием признал, что в палате есть лишь одно жалкое зеркало. Для настенного оно было слишком маленьким и вдобавок висело на такой дурацкой высоте, что отражало лицо Локонса лишь до линии волос, срезая его драгоценную шевелюру напрочь. Высокомерное стекло соглашалось показать её, только если Локонс приседал перед ним в подобии книксена, с чем ему приходилось мириться, пока он не увидел у нижнего края рамы царапину. Просьбы заменить зеркало не нашли отклика в чёрствых сердцах персонала, и с тех пор он пользовался лишь своими собственными. Конечно, в его вещах нашлось не меньше трёх зеркал — это был необходимый минимум. Одно — карманное, складное, с крышкой, украшенной перламутровыми вставками и золотистыми нарциссами — некогда с любовью наколдованными лично. Локонсу нравилось невзначай демонстрировать его при людях, наслаждаясь их реакцией на такой эксцентричный символизм. В Мунго, где ходить особо было некуда, это зеркальце оказывалось незаменимо на прикроватной тумбочке, если хотелось прильнуть к отражению, едва проснувшись. Второе зеркало было с ручкой и служило отличным подспорьем, когда Локонс желал наглядеться на себя вдоволь и исподволь. Оно не выскальзывало из ладони, обладало роскошной резной рамой и было словно создано для того, чтобы в него смотрелись не походя, а долго и с наслаждением. И, наконец, третье зеркало — самое большое — заняло своё законное место на столе. Его подставка была стилизована под руку, держащую волшебную палочку, из которой будто бы и появлялось отражение, что прекрасно подчёркивало идею «я само волшебство». Когда Локонс сидел перед ним при свечах, это походило на хэллоуинское гадание — только лицо человека, с которым суждено жить в любви, не являлось мельком, а пребывало перед Златопустом всегда. И всё же эти зеркала были слишком малы. Локонс вспомнил, что и в Хогвартсе ему редко встречались приличные зеркала. Конечно, свой кабинет он позаботился обустроить как надо, но в остальных помещениях замка ситуация была плачевной. Будто бы, кроме Златопуста, это не волновало ни единую душу во всей школе. Самое большое зеркало, которое он там видел, стояло в каком-то заброшенном классе, и Локонс никак не мог понять, почему ему не нашли место получше. Вроде зеркало как зеркало, без всякого подвоха. Отражает хорошо… Иногда Златопуст вздыхал, вспоминая зеркала, которые оставил дома. В такие моменты ему казалось, что нет ничего трагичнее отражающих поверхностей, которым некого отражать. О, как же они были роскошны!.. Все без исключения обладали богатыми, массивными рамами: совершенное произведение искусства — его наружность — требует достойного обрамления. Особенно Златопуст любил коридор, образованный двумя зеркалами на противоположных стенах гардеробной — он прекрасно сочетался с висящей рядом картиной-рекурсией. На ней Локонс пишет свой портрет, который пишет его портрет, который пишет его портрет… Дом. Как же всё-таки хорошо дома. За этими размышлениями его и застал Ключ, аккуратно постучавший клювом в стекло куда более прозаичной природы, чем те, которыми полнилось его воображение. «О, златосиянный, златосердый и златоречивый Златопуст Локонс, рыцарь Ордена Мерлина третьего класса, величайший сочинитель Великобритании, пятикратный обладатель приза «Магического еженедельника» за самую обаятельную улыбку и… и… (моя рука дрожит, не в силах повторить написанного Вами, тем более что рассудок затуманивается, не в силах этого постичь)… и, по своей великой милости, пятикратный соавтор моего письма, а также извечный автор книги всей моей жизни, ибо мои родители дали ей не больше, чем название, а сам я сочинил лишь плохонький пролог. Вы не поверите, но Вам настырно пишет всё тот же любоверный Никус Грир. Боль, мистер Локонс? Трудно представить, что какое-нибудь Ваше действие может вызвать во мне что-нибудь кроме бескрайнего наслаждения, но не мне заверять Вас, что Вы вправе пользоваться мной всеми способами, какими желаете, и даже всеми, насчёт каких сомневаетесь. Чудесно, что Вы можете делать со мной всё то, от чего обычное зеркало разобьётся». Локонс довольно прищурился и кивнул этой фразе в знак благосклонности. Удачными оборотами Доминикуса он гордился как своими собственными — всё-таки, именно его книги учили Грира красноречию. Что и говорить, отражал он великолепно… Даже если бы Локонс и разбил это зеркало, его отражение не исказилось бы, а просто перешло в десятки осколков. «Дражайший мистер Локонс, Вы снова творите!!! Признаться, прочитав об этом, я издал такое неуёмное восклицание из самых недр восторженной души, что нечаянный покупатель, заглянувший ко мне в лавку, предпочёл тотчас её покинуть. Да, покупатели редки в моей скромной обители, но тысячекрат реже её навещают такие поразительные, такие знаменательные вести — и они тысячекрат ценнее. Пусть же тысячекратная уникальность и тысячекратная ценность, умножась друг на друга, составят цифру тиража грядущей книги — ибо нет сомнения, что это великое творение должно быть выпущено не менее чем в миллионе экземпляров! Вы говорите, что Ваш непутёвый Никус каким-то образом причастен к идее лучшей из всех книг мира, возлюбленный мистер Локонс? О, он отказывается верить в такую честь и заверяет, что может быть причастен к ней лишь одним способом — оказав посильную помощь при её презентации. Зная, что жестокий мир отвернулся от Вас и Вы не располагаете достаточными средствами, чтобы повернуть к себе нужных его представителей, Ваш Никус смеет предложить свою лавку для явления Вашего шедевра взорам». Локонс не глядя протянул руку за отложенной колдографией и наткнулся на догадливого Ключа, уже державшего её в клюве. Действительно — Доминикус был заснят на фоне книжных полок. Когда Златопуст рассматривал снимок в первый раз, он их не заметил — если Локонс и мог разглядеть свой собственный фон, то фон фона — уже нет. С другой стороны, хороший фон всегда многослоен… Так вот какая антикварная лавка у Грира! Лавка антикварных книг. Златопуст не сомневался, что Никус пригласил бы его презентовать своё творение, даже если бы владел прачечной или кондитерской, но считал, что человек, знающий книжное дело, всегда пригодится. Из таких получаются самые увлечённые коллекционеры и самые полезные друзья. Как минимум первое Доминикус уже доказал. Локонс постарался вспомнить, не слышал ли он о его лавке раньше, но понял, что из всех магазинов магического мира чётко помнит только «Флориш и Блоттс» и какое-то ателье, где постоянно хвалили его вкус и щедрость, поэтому быстро решил, что это не важно. Славе этого места суждено зависеть от его, Локонса, славы, но никак не наоборот. »…О, средь папирусных кодексов* и инкунабул* Вы будете как вестник истинной Новой Литературы — будто и не было других писателей между Агэсией Выспренней и Вами! Я не смею спрашивать Вас о содержании грядущей книги раньше времени — а когда оно придёт, решать только Вам. Однако я надеюсь, что мой магазинчик станет для неё колыбелью, а мой дом — Вашим домом… Кстати о доме, мистер Локонс. Я помню, что Вы не сильно стремитесь домой, но ведь я могу не только помочь Вам в делах, но и окутать домашним уютом — и в Вашем собственном жилище, и в том, что идёт в комплекте со мной. Наверное, драгоценный возлюбленный, Вы забыли, что такое истинный домашний уют, иначе не сторонились бы мысли о возвращении так долго. О, если с Вашей памятью не случилось бы несчастья, Вам очень хотелось бы сесть в действительно мягкое кресло, опустить ноги в тёплую ванночку с мелиссой и позволить нежным соцветиям ласкать Ваши стопы, запаху яблочного пирога, доносящемуся из кухни — ласкать Ваши ноздри, а самому Никусу — ласкать всего Вас взглядом или любым другим угодным Вам способом. Но, быть может, в этом будет недостаточно услады для Ваших собственных глаз? Вероятно, Вы пожелаете, чтобы мягкости кресла соответствовал мягкий лиловый оттенок его обивки, мелиссе предпочтёте шафран и шалфей, а яблочному пирогу — сливовый кекс в ежевичной глазури, украшенный фиалками в сахаре и спрыснутый сиропом из свежей лаванды? Не останавливайтесь на этом! Угодно ли Вам, мистер Локонс, чтобы Ваши ноги лелеяли лепестки самых больших и пышных пионов, самых роскошных и редких роз, бутоны которых, подобно моей душе, раскрылись до предела? Желаете ли ирисов-интемерат, чьё прикосновение вызывает блаженство и которые рассыпаются тут же, едва тронешь иначе, чем губами? О, ради секунд Вашего наслаждения я готов их носить Вам во рту охапками. Быть может, Вам хочется стультиции, каждый цветок которой на два месяца укорачивает жизнь того, кто его сорвал, или медноглавок, место произрастания которых знают лишь совы? Вы сами вольны составить букет, который оттенит Ваше великолепие. А отведать, мистер Локонс, не угодно ли Вам отведать пуддинга из медовой индейки и копчёных фруктов, чей вкус и насыщение от которого Вы будете чувствовать три дня? Изволите ли светящихся устриц под соусом из пылающих абрикосов и пылающих абрикосов под соусом из светящихся устриц? Хотите ли простое с виду картофельное жаркое, удовольствие от которого будет расти с каждым куском? Желаете каждый день к обеду праздничный торт с Вашим именем, сочетающий в себе десять вкусов, которые не смешиваются, а ощущаются одновременно? Не удивляйтесь, что не слышали ни о чём подобном — дело не в забвении, а в том, что всё это — семейные рецепты нашего рода. Поверьте, я не заговариваюсь, мистер Локонс — Ваш Доминикус никогда не обещает того, чего не может предоставить. Да ведь это и далеко не всё, что я могу предложить. Это лишь часть первоклассного уюта, которого Вы достойны. Ах, мистер Локонс, сейчас всё вокруг Вас такое неудобное, неустроенное, бездушное. Конечно, в больничных палатах нет ковров — лишь маленькие шершавые коврики, а полы, на которых они лежат, сложно назвать идеально чистыми. Занавески не учитывают особенности освещения, а уж тусклые пустые стены и узкие кровати… Я сделаю всё под Ваш вкус, и постоянно буду поддерживать комфорт и чистоту. Я привык применять магию редко — легко сделать что-то, если требуется лишь взмахнуть палочкой, а вот попробуй-ка взяться руками! Если пожелаете, Вам не придётся трудиться даже в душе, ведь я с радостью омою всё Ваше тело. Моя фантазия бедна, но ведь у нас есть Ваша, и по единому мановению Вашей руки я буду рядом, чтобы сделать всё, что Вы благоизволите. Я готов стать Вашим самым преданным слугой. Вашим вечным рабом. Мне будет за счастье самая грязная работа, за которую я никогда не возьму ни кната. Я бы стирал Ваше бельё и пил эту воду», — это место зачёркнуто явно дрожащей рукой, — «Я бы… Я бы всё… Я бы всё для Вас. Пол, мистер Локонс… Я уверен, что заклинание уборки в Ваших покоях используют не чаще двух раз в неделю. Истово верный и неистово любящий, Доминикус Грир». Локонс медленно выдохнул, как после особенно увлекательной сцены в остросюжетном романе. Да, что и говорить, Никус не только обладает неплохим слогом, но и пишет им поистине захватывающие вещи. Он будто бы угадал его мысли, его настроение. Написал о домашнем уюте именно тогда, когда самому Локонсу захотелось домой. Впрочем, он с первого письма показывал, что у него хорошо развито чувство своевременности. Хорошо, что Златопуст недавно поел, и поэтому в животе у него не урчало. Зато вкусовые рецепторы, казалось, вопили от безысходности. Как и скованный новым напряжением пах. Однако для разрядки не было настроения. Локонсу никогда не нравилась обстановка в палате, но тут она снова стала для него так же невыносима, как в первые дни. Комната моментально уменьшилась. Мебель вмиг огрубела, покосилась и нахально выставила все потёртости и трещины. Кресло стало толкать под локти, как суетливая ведьма, требующая расписаться на боку у кошки. Даже солнце будто потускнело. Зато воссияло понимание, что великий писатель не должен привыкать к такому коврику, такой кровати и такому полу. И уж совсем, совсем немыслимо от него требовать лояльности к подобному зеркалу!!! Да, эта палата ему мала. Его разум вырос из неё. Теперь Златопусту есть зачем выходить, есть к кому и есть с чем. В свои худшие дни он думал, не стоит ли оградиться от мира, вставив зеркала в оконные рамы — вместо прозрачных стёкол. Теперь он понял, что эту роль может исполнять Доминикус — он прекрасно защитит его от внешней среды, если та вновь покажется недоброй. Защитит, даже если разобьётся. Локонс снова вспомнил дом. Родной и милый сердцу, подогнанный под него, как безупречный костюм. Красивый, но не такой большой и шикарный, каким мог бы быть. Роскошь не привлекала Локонса сама по себе. Богатство не было его самоцелью — лишь отрадным показателем всеобщей любви. Он был тщеславен, но не жаден до денег, стремился не к престижному, а к прелестному. Что ему до игр, которыми заполняют пустоту те, кто лишён счастья каждодневно наблюдать истинное совершенство? Да, прелестный дом, в котором много света, драпированного велюра, летучего кружева, обволакивающих ступни ковров, плетёной мебели, и который всегда наполняли цветы — «Вы сами вольны составить букет, оттеняющий Ваше великолепие». Вот только порою в нём было одиноко. Домовики, одалживаемые у двух чистокровных семей и работающие у него по сменам, всегда трудились расторопно и воодушевлённо, но даже их угодливость не могла сравниться с угодливостью Грира. Да и разве с домовым эльфом поговоришь? ...С домовым эльфом. Во внезапном порыве Локонс снова схватил колдографию Никуса и поднёс как можно ближе к глазам. Потом отодвинул на максимальное расстояние и сравнил впечатление. Затем вновь приблизил. Домовики, выполняющие у Локонса роль посменных работников, могли радоваться — до Грира им было не так уж далеко. Что мешало ему заметить сразу, что эти уши всё-таки слишком велики для человека?! Удивительно, как с такими ушами Грир продолжает производить впечатление неприметного. Если приглядеться, пропорции лица не совсем обычны и в остальном. Это явно черты домового эльфа. Только сильно сглаженные. Должно быть, у Доминикуса есть примесь эльфийской крови — скорее всего, даже не половина, а лишь четверть… Но и эта четверть проявляется так настойчиво, что заслоняет собой человеческое — отсюда и тяга к подчинению, и страсть к уборке, приводящей его буквально в экстаз. Да уж, воистину многослойный фон… И до чего же это всё-таки трогательно. Теперь понятно, почему Никус так часто говорит о себе в третьем лице — перенял от родственников. И почему так любит повторять «Вы» и «Ваше», даже когда не нужно — у него в крови пресмыкание и самоумаление. С интригующими «семейными рецептами» тоже всё прояснилось. «Вот и поговорил с домовым эльфом». Что ж, тем покорнее он будет.