Вазочка для нарцисса

«Мой гостеприимный Никус! Перед таким изысканным пригласительным билетом трудно устоять. Да стоять и не нужно — ведь, кажется, ты предоставишь в мое распоряжение все кресла и ложа этого мира. У нас ещё будет время поговорить о делах. Мне нужно многое вспомнить. Но с каждым днём я всё больше убеждаюсь, что не ошибся в тебе. Хоть до недавнего времени и заблуждался немного в отдельных моментах. Почти все поклонники воздают должное духу кумира, но мало кто готов озаботиться потребностями его тела. Ты лишён этого недостатка, свойственного тем, кто устремляет взгляд за парением отдельных порывов души великого человека, и мнит, что постиг её всю, тогда как на деле лишь стоит, задрав голову, и не догадываясь опустить взор к её средоточию. Они забывают, что я не призрак — впрочем, если бы всё, что написано в моих книгах, происходило на самом деле, я действительно мог бы им стать… Но ты всегда знал, как полезен для лёгкого вдохновения плотный обед, а для острой мысли — мягкая подушка, верно? Знал с малых лет. Настоящий творец заслуживает того, чтобы всё вокруг него превращалось в искусство. Его трапеза должна быть не меньше чем шедевром, его быт — закулисным продолжением грандиозного спектакля. Его поваром и его слугой позволено быть лишь творцу. И ты — такой творец, Никус. С врождённым даром. В твоём господине для тебя не может быть ничего незначительного. Ты не только готовил бы великолепные кушанья — ты бы с придыханием следил за каждым куском, исчезающим у меня во рту, наслаждаясь тем, как двигаются мои челюсти и причмокивают губы, а мгновения, когда из моего рта показывается кончик языка, ощущал как настоящий поцелуй. Наблюдая, облизываю ли я жир с губ или промокаю их салфеткой, прикрываю ли глаза, перекатываю ли еду на языке — ты угадал бы моё мнение о блюде. И не только потому, что хорошо изучил меня. О нет, не только поэтому. Ты не просто хочешь служить мне. Ты знаешь, как отличается чистка диванов из велюра и бархата, какое средство нужно для каждого вида обуви и важно ли точно соблюдать рецепт при его изготовлении. Проснувшись поутру и увидев, что завтрак уже приготовлен и ещё не остыл, шторы раскрыты достаточно, чтобы впустить свет, но не так широко, чтобы он бил в глаза, а ты сидишь на коленях рядом с кроватью, я не удержался бы от пары пощёчин. Не в наказание — о нет, — а в награду. Ведь каждый творец должен получать заслуженные аплодисменты. А в случае гения уборки и готовки это единственное, что он должен получать. Ведь счастливые глаза хозяина блестят гораздо ярче монет, верно? Полы, Никус? Я уверен, ты бы вылизал их. Знаешь ли, чем дольше я разглядываю твою колдографию, тем более занятной она мне кажется. Возможно, ты понимаешь, почему. Я думаю, в тебе течёт эльфийская кровь. Эта догадка верна? С высочайшими ожиданиями, Златопуст Локонс, рыцарь ордена Мерлина третьего класса, величайший сочинитель Великобритании, пятикратный обладатель приза «Магического еженедельника» за самую обаятельную улыбку и любитель ходить по дому в уличной обуви». Локонс думал, что Доминикус снова начнёт вилять и метаться, как было, когда он признавался в любви, но тот добросовестно держал курс на честность. «Прозорливейший Златопуст Локонс, рыцарь ордена Мерлина третьего класса, величайший сочинитель Великобритании, пятикратный обладатель приза «Магического еженедельника» за самую обаятельную улыбку и мой возлюбленнейший хозяин! С малых лет Вашему Никусу известно, что мягкие подушки способствуют не только остроте мысли, но и твердости хозяйского приказа, а плотный обед — залог не одного лёгкого пера, но также лёгкой на подъем руки. «Дар» Вашего Никуса, как вы выразились по доброте, не просто врождён — он ожидал возможности послужить Вам много поколений. Никус угадал бы Ваше мнение о своих услугах не только из-за того, что изучил Вас, но также из-за того, что хорошо изучил своё предназначение, не говоря уж о поварском искусстве. Блеск Ваших глаз Никусу так дорог, что он был бы счастлив никогда не видеть денежного, лишь бы у него не отняли этот, и был бы готов стоять на коленях за один Ваш взгляд, как нищий. Вы бесконечно правы, мистер Локонс: в Вашем верном Доминикусе течёт целая четверть крови домового эльфа. Вы могли бы, изранив его, выпустить её всю, чтобы взглянуть на неё. Его сердце, бьющееся в разы сильнее и быстрее с того момента, как он полюбил Вас, накачает ещё. Простодушный Никус думал, Вы не догадаетесь о его происхождении, но Вы, как всегда, оказались проницательны. Вероятно, его выдали неприлично большие уши? Ведь желание услужить Вам должно быть так естественно для всякого существа, что по одному этому эльфийскую кровь вычислить невозможно. Родственники со стороны матери позаботились дать Доминикусу хорошее образование и оставили в наследство антикварную лавку, чтобы он мог реализовать себя несмотря на общественные предрассудки. Но Доминикусу, по правде, всегда была ближе родня, подарившая ему драгоценнейшую часть его крови. Никус работает без помощников и тем более без подчинённых — какой из него начальник? Ему неудобно распоряжаться другими. Но его дела идут достаточно хорошо, прелестнейший мистер Локонс, чтобы хорошо шли и Ваши. Из-за смешения крови магические способности Вашего Никуса очень ограничены — ему так и не получилось подобрать палочку. Какие-то чары даются ему совсем плохо, но Никус так постарался преуспеть в других, что, заверяю Вас, никто не скажет, что он дурной волшебник. А Вы не назовёте его дурным слугой. Готовый отринуть всю одежду, лишь бы Вы взяли его в услужение, Доминикус Грир». Ключ, казалось, был полностью равнодушен ко всем этим страстям — вручив Локонсу конверт, он зарылся клювом в перья, закрыл глаза и, казалось, задремал. Если бы Локонс не помнил, что птицы не склонны к глубоким размышлениям, он бы подумал, что тот, как и хозяин, смущается открывшейся тайны. Златопуст решил подождать с ответом до следующего дня. Пусть Доминикус поволнуется, как его кумир воспринял такую незаурядную весть. Если рассуждать трезво, волноваться, конечно, нечего — раз Локонс нуждается в послушном слуге, он только обрадуется происхождению своего почитателя. Это должно быть понятно Никусу при одном условии — если он сохранит способность трезво рассуждать. Учитывая, что Никус окружает извинениями каждую букву, показавшуюся ему лишней, он не только будет впечатлён такой драматической паузой, но и примет её за трагическую. Пока же стоит заняться чем-то более полезным. Например, отработкой заклинаний — они пригодятся, когда он выйдет во внешний мир. А случится это, по всей видимости, скоро. Очень уж убедительные аргументы он получил. Локонс нашарил в кармане халата небольшой мягкий фрукт и протянул его Ключу. Птица, которая казалась дремлющей, встрепенулась и с любопытством воззрилась на угощение. — Я взял его в буфете, — пояснил Златопуст. — Всё-таки нужно наградить тебя за труды. Не имею понятия, что это, и нет ли в нём какой-нибудь магии. Знаешь, я очень плохо разбираюсь во всех этих волшебных штучках… Надеюсь, тебя не разметает по палате. Вместо того, чтобы начать клевать фрукт, Ключ схватил его когтями и вылетел с ним в открытое окно — будто бы решив, что это замена письму, которую нужно срочно доставить хозяину. «Пускай, — подумал Локонс. — Никусу будет приятно заполучить это в коллекцию. Как-никак, его касались мои руки». Да, в волшебных штуковинах и правда нужно начать разбираться… Целители, готовившиеся к последней решительной атаке на Локонса, доселе не желавшего ни признавать улучшений, ни заниматься магией, были вне себя от радости, когда он уверенно заявил, что хочет учиться волшебству. В последнее время любимой отговоркой Локонса была своенравность его палочки, про которую ему неосторожно рассказали, что она состоит из самых неуправляемых компонентов — вишневой древесины и сердечной жилы дракона. Сейчас же он уверенно потребовал эту палочку и рьяно приступил к тренировкам. Дело шло очень туго. Когда Златопуст применил чистящее заклинание, чтобы избавить страницу одной из своих книг от карандашных пометок, с неё исчезли все буквы. Когда вслед за этим он постарался поднять над головой другую книгу, она превратилась в мыльные пузыри, после чего ему потребовалось немалое самообладание, чтобы продолжить занятия. Предметы, призванные с помощью «акцио», норовили ударить его в лицо, «колорум» окрашивал всё в лиловый, а при попытке использовать более сложные чары палочка просто выпускала сноп золотых искр — эффектных и безобидных, но совершенно бесполезных.

***

То же самое продолжалось на следующее утро, только в этот раз Локонса предоставили самому себе. После долгих и упорных тренировок он наконец смог применить «аберто», чтобы открыть дверь — видимо, величайшему сочинителю помогало само здание больницы, надеющееся как можно скорее исторгнуть его в недружелюбный мир. Это заклинание он и принялся оттачивать. Стоило немного расслабить мысли, как в них тут же полез Доминикус. Всплывая в памяти, отрывки его последнего письма кружились на её зеркально-гладкой поверхности и заставляли кружиться вместе с собой и голову. Локонс вспоминал то, как самоотверженно Доминикус предлагал увидеть его кровь воочию, то, как назвал желание услужить ему естественным и неотъемлемым, то, как намеренно говорил о себе в третьем лице. Возбуждение целиком заполнило тело — будто бы вместо магии, которая всё ещё мешкала. Локонс знал, что никогда в жизни не испытывал такого сильного желания. И понимал, что это ещё не предел. Письма Никуса были совершенны. Златопуст поразился, поняв, что сам бы не мог написать лучше, если бы задался целью сочинить идеальное письмо идеального поклонника. Некогда знакомый поэт постоянно посвящал Златопусту стихи, и ему приходилось вносить правки, перебивая его чуть ли не на каждой строчке. А поправлять Никуса почти не хочется. Разве что в шутку, кокетничая. Локонс подумал, что такая сильная любовь, как у Доминикуса — тоже своего рода магия. Только она наделяет его возможностью исполнять не свои пожелания, а чужие. И с эльфийской кровью сочетается даже лучше обычной. И запретных заклинаний в ней нет. Златопуст решил, что ночью не откажет себе в удовольствии кончить на вчерашнее письмо, залив его спермой с тем сочетанием щедрости и безжалостности, которое присуще только ему. Быть может, он сделает это дважды. Ничего, пусть засыхает — вся уборка отныне перепоручена Гриру, ведь ждать встречи недолго. Он отменный специалист по загрязнениям, он знает, какие способы годятся, чтобы расправиться с теми или иными пятнами. Например, ему известно, что эти следует убрать языком. Наверно, желание, объявшее Локонса, дало толчок его способностям, потому что вскоре на пороге палаты появился один из целителей и сердито потребовал у забывшегося пациента не хлопать дверью на всю больницу. Прежде чем вновь оставить Златопуста одного, его усадили за более полезные заклинания, тем самым сковав его руки, но не мысли. Он вспомнил — подобные прозрения случались с ним всё чаще, — что некогда обожал после оргазма размазывать семя по бёдрам и животу, покрывая самого себя своей любовью. Он старался захватить как можно больше тела, поэтому сперма, размазанная тончайшим слоем, делалась невидимой, и можно было носить этот слой любви к себе под одеждой, как вторую кожу. Потом ему стало мало второй кожи. Захотелось втереть эту любовь в первую, живую, чтобы она пропитала её, стала от него неотделима. И он начал добавлять своё семя в масло, с которым ему делали ежевечерний расслабляющий массаж приглашённые мастера. Правда, они об этом не догадывались. Локонсу не хотелось портить себе настроение их отказами — он был уверен, что мало кто отказался бы, но такой риск существовал, — поэтому он ничего не говорил и только загадочно улыбался, когда массажисты спрашивали, не слишком ли холодно масло на их ладонях. О, знали бы они, как греет истинная любовь к себе… Доминикусу он намажет не только тело, но и лицо. Себе не комильфо — всё-таки семя, хоть и не чужое… А Никус будет счастлив ходить с тонким, незаметным слоем спермы на лице хоть весь день. И не только спермы. Что ж, кажется, настала пора выплеснуть всё, что накопилось. «Мой преданный слуга! Я раскрыл перед тобой свои тайны, а ты поведал мне свои. Похвальная симметрия. Даже тут тебе нашлось, что дать кумиру взамен. Сильнее всего из моей памяти стёрлось то, что касается магии и других людей либо существ — то есть, то, что было для меня наименее важно. Но сведения об эльфах сохранились в ней прекрасно. Угадай, почему. Верно — я всегда примечал тех, кто способен служить лучше всего. А эти любезные создания готовы покориться хозяину независимо от его заслуг, в отличие от большинства людей. Идея, что надо заслужить услужение — глупа, не правда ли? То, что в тебе так много эльфийской крови — изумительно, мой Никус. Давай покуда оставим её в жилах, чтобы, как и ты, она упорно трудилась, старательно омывая твоё колотящееся сердце. Ах, ну не правда ли, этот образ гениален?! Обслуживание малейших моих потребностей станет первым твоим делом, Доминикус, и я с удовольствием предвкушаю, как мой желудок будут ласкать деликатесы, а мои ноги — деликатнейшие пальцы. Но я напоминаю, что могу быть не только лучезарным кумиром, но и строгим хозяином. За плохую уборку я обещаю строго взыскивать с тебя, и следы ударов долго не сойдут с твоего бледного тела. А за хорошую уборку я буду тебя ими награждать. Я возьму тебя сзади, пока ты стираешь бельё. Возьму твой рот, когды ты примешься тереть пол, стоя на коленях, а потом затолкаю тебе в зад половую тряпку, чтобы ты прочувствовал нутром всю ту волшебную грязь, что налипла на пол с моих ног. Я позволю тебе не только испить воды из таза с моим бельем, но и хлебнуть ее дыхательным горлом. Я прикажу тебе появляться перед моими гостями обёрнутым в тряпьё вроде наволочки. А после всего этого я буду целовать тебя так нежно, что ты сам станешь в моих руках тряпичным, и гладить твоё тело так бережно, как касался рулонов самой дорогой бумаги, выбирая подходящую для своей первой книги. Потому что я — тот специалист, что может дать тебе самую точную профессиональную оценку. Даже будучи эльфом на четверть, ты эльф высшей пробы, Доминикус. И я испробую тебя сполна. После тяжёлого трудового дня тебе наверняка захочется умыться. Наверно, ты знаешь, как красиво горят на воде блики солнца, когда она струится по пальцам. Но зачем же одни блики, если я могу подарить тебе воду, состоящую целиком из солнца? Если хочешь, ты будешь умываться этой золотистой водой каждый день. Можешь пить её. Только смотри — не пролей ни капли. С золотом нужно обращаться аккуратно. Знаешь, в Хогвартсе проблемы с местами, где можно спокойно отлить, что немало омрачало мою жизнь в бытность преподавателем. Зато там полно укромных уголков, в которые я мог бы зайти с понимающим поклонником, чтобы он испил мою мочу и избавил меня от неприятности искать туалет в сети запутанных коридоров. Жаль, что тогда мы ещё не были знакомы, потому мне так и не случилось воплотить эту блестящую идею. Дорогой Доминикус! Возможно, ты заметил, что чернила, которыми я вывожу эти строки, немного бледноваты и слишком вязки, от чего страдает мой великолепный почерк. Дело в том, что я смешал их со своей спермой. Это письмо буквально пропитано моим возбуждением. Кстати, предыдущее было полно моей слюны: в тот раз я размешивал чернила именно ею. Я делюсь с тобой самым личным и дорогим, и в то же время ощущаю, что не могу не поделиться — не это ли называют честностью? Я сделаю тебе ещё один дар своего естества. Я расскажу о той идее, на которую ты меня вдохновил. Я хочу написать автобиографию. Настоящую автобиографию. Ты говорил, я мог бы быть прекрасным романистом. Но чтобы избавиться от гнёта выдумки, не обязательно объявлять её выдумкой. Есть и другой путь — рассказать правду. Я уверен, у меня впереди множество прекрасных романов о своей персоне, ещё более захватывающих, чем моё раннее творчество — назовём его так — ведь мне не нужно будет гнаться за правдоподобностью. Но пока мои мысли заняты правдивой историей моей жизни. Разве, в конце концов, она не живописна, не занимательна до крайности и не оригинальна в высшей мере? Разве не обладает она, иными словами, всеми качествами идеального бестселлера? Книга будет называться «Кто я?» Но, открыв её, читатель увидит, что этот вопрос — риторический. И ответ на него займёт все страницы. Конечно, на переплёте будет моя колдография. Но какая! Меня запечатлеют в смирительной рубашке, недоумевающего, растерянного — такого, каким меня нынешнего представляет большинство. Блестящий маркетинговый ход! Мы оба знаем, что романтика реальности — самая возвышенная на свете. А потому мне хочется произвести ещё кое-какие перемены в своём титуле. С откровеннейшими излияниями, Златопуст Локонс, самый романтичный романист, величайший сочинитель Великобритании, пятикратный обладатель приза «Магического еженедельника» за самую обаятельную улыбку и твой истинный господин». Поставив точку, Локонс довольно помешал в чернильнице пером и плотно закрыл её, чтобы сокровищу, хранящемуся внутри, не угрожало испарение. Запечатав конверт сургучом, он отбросил штору — посмотреть, нет ли где Ключа, и сам удивился тому, что тот оказался на карнизе. Сова повела перьевыми «ушами» — они были настолько большими даже для её вида, что Локонсу иногда казалось, что она в самом деле его слышит, — и, бережно приняв конверт, взяла привычный курс. Златопуст проводил Ключа взглядом, как, бывало, провожал получивших автограф поклонников, будто бы любуясь своим почерком сквозь их спины, а затем плотно закрыл шторы и запер многострадальную дверь. Когда существует заклинание, позволяющее отпирать любые замки, можно снизойти до того, чтобы разрешить больным хлипкую защёлку. Расположившись на кровати с настольным зеркалом, Локонс покрасовался перед ним и игриво хохотнул. Потом выражение его лица сменилось на томное и он медленно заскользил ладонью вниз по груди.