Золотая Змейка

      Хоть родня и считала Ивеня бессмысленным балбесом, на самом деле он умел обустроить свой быт толково, даже не без удобств. На берегу большой Маринской водьи у него была собственная заимочка: крытый лапником шалаш с пристанью для плоскодонки. В шалаше Ивень ночевал накануне охоты на гусей или отлёживался после лихих загулов, о которых не следовало знать отцу. Туда-то он и принёс свою добычу.       Первым делом, Ивень извлёк из-под мостков верёвку, которой обычно привязывал лодку. Один конец её был надёжно закреплён на вбитом в дно столбе. Другим Ивень обвил змеелюдку вокруг талии. Верёвка имела достаточно длины для того, чтобы золотая змейка могла прилечь в шалаше или окунуться в воду у мостков, но не позволяла ей уйти на глубину. А чтобы пленница не пыталась высвободиться, пришлось слегка подрезать коготки у неё на руках. Зубы Ивеня не так беспокоили: заглянув змейке в рот, он убедился, что едва ли та сумеет перегрызть добротную, хорошо пропитанную смолой бечеву. Развязать же его особенный охотничий узел не могли даже крепкие парни, куда там змейке с её нежными пальчиками.       Домой Ивень не пошёл, справедливо рассудив, что дверь ему в ночи не откроют, зато после придётся объясняться с отцом. Тот всё едино будет шуметь, но если прийти на хутор уже засветло и не с пустыми руками, хотя бы не схватится сразу за плётку. Так что Ивень разложил у входа в шалаш костерок, достал припрятанную на подобный случай чёрствую краюшку хлеба и уселся перед огнём разглядывать свой нынешний улов. «Да, — думал он, снова любуясь болтами от змеелюдьего самострела, — хороши железочки. Но домой не понесу, а то дурацких вопросов не оберёшься. Надо будет ещё до света сгонять к Вязеню, продать пару. А лучше — обменять на солонину. Или всё же на монеты? Светланке пряника куплю, глядишь, и забудет дуться. Хотя… Ракш с ней, со Светланкой этой. Мамке башмаки куплю, Брусничке — холста на приданое, малышам — леденцов. Вот они глаза повытаращат…» Помечтав немного о том, как обрадуются малыши, как мамка с сестрой будут хвалить его и ахать, хватаясь за щёки, Ивень вздохнул и отогнал приятное видение прочь: «Зубатке ясно, только опять дураком обзовут. Правильно старшие братья сделали, что отделились. Тополь, вон, женился, ушёл на свой хутор — и сам себе большак. Попробуй ему кто что вякни. Вязень, хитрый жучара, тот вообще в крепостицу подался, к гарнизонному кузнецу в ученики. Заодно, говорят, скоро и в зятья к нему притрётся». Впрочем, даже слегка завидуя своим удачливым старшим братьям, Ивень не спешил идти по их стопам. Жить в своё удовольствие, быть вольным парнем при отцовском доме нравилось ему куда больше, чем день деньской горбатиться на собственном хуторе или потеть в кузне. Отец, правда, порой гонял его за лень и нахальство, сестрица не скрываясь, в голос бранилась, стирая и чиня его барахло, а мать всё чаще вздыхала: «Когда ты уже женишься, горюшко луковое?» Однако от дома Ивеню не отказывали, ведь приносимый им из лесу кусок не был лишним в котле, да и рукам его при отцовском хозяйстве всегда находилось дело. «Или продать их сразу все? — размышлял Ивень, осторожно пробуя пальцем острый кончик болта. — Это ж монет прорва. Отделюсь от отца, куплю себе справу, какую надо, да и подамся в лесные ходоки…»       Вдруг ему на плечо легла лёгкая холодная лапка. Ивень едва не подскочил от неожиданности: змеелюдка подкралась тихо, как ночная тень. Синий камень в её очелье мягко светился. — Тебе чего? — рявкнул Ивень, отводя взгляд в сторону: теперь-то он знал, почему не стоит смотреть змеелюдам прямо в глаза. Змейка не испугалась и не удивилась. Обернув к Ивеню свою равнодушную морду, она попросила трепетным девичьим голоском: — Отвяжи меня. — Ну вот ещё, — усмехнулся Ивень, — нашла дурака. Я тебя отвяжи, а ты сразу в воду, и была такова? Нет уж, голубушка, так мне не интересно. — Я заплачу, — прошептала змейка вкрадчиво. — Три желания за свободу. Это будет справедливо, ведь ты спас меня от смерти. Забыв осторожность, Ивень развернулся к ней. — Три желания? Что, вот прям любых? Змейка ответила не сразу. Ивеню показалось, что на её морде даже нарисовалось какое-то подобие смущения, янтарные глазки впервые моргнули и почти по-человечески скосились долу. — Желания должны быть в пределах моих возможностей. Поверь, это не так уж мало. Я могу создать лекарства почти от любых ваших болезней, ценные вещи, еду… Только мне нужен хотя бы примерный образец. — И не врёшь? А ну, проверим, — Ивень протянул змейке обкусанную краюху. — Во, еда! Можешь такого наделать? Змейка с самым серьёзным видом осторожно взяла хлеб из его руки, поднесла к лицу, повертела в тонких пальцах. — На первый взгляд ничего сложного. Но для точной оценки мне нужен мой ранец.       Ивень протянул змейке её мешок, а заодно на всякий случай вытащил из ножен и положил себе под руку тесак. Змейка, похоже, не собиралась обманывать. Сперва она покрутила камень в своём очелье. Свет из него сделался заметно ярче и белее. Порывшись в мешке, змейка достала небольшой ларчик, внутри которого обнаружились узкие и высокие чашечки из прозрачной слюды. Некоторые были пусты, в других поблёскивали разноцветные жидкости. Змейка отщипнула от краюхи пяток крошек, поместила их в пустые чашечки, в каждую добавила чего-то, принялась перемешивать, сравнивать, разглядывать на просвет… — Состав примерно ясен, — сказала она наконец. — Это не сложно. Потребуется котёл или большой горшок с широким горлом, субстрат с достаточным содержанием клетчатки, дрожжевая культура, немного стимулятора и безопасное место для очага. — Чего? — подозрительно переспросил Ивень. Из всего перечисленного он понял только про горшок. — Из чего вы делаете эту еду? — А, так бы сразу и сказала, — вздохнул Ивень разочарованно. — Мука нужна. Только где ж её взять? — Мука? — Зёрна толчёные. Рожь, можно овёс или жито. Но эдак-то любая баба сможет. А вот чтобы просто, без муки… Змейка вовсе не расстроилась. Оглядевшись вокруг, она уверенно заявила: — Заменим соломой. Неси горшок. Ивень насмешливо поджал губы, но спорить не стал. В голодный круг матери случалось подмешивать в муку и пареную репу, и мякину*, и крапиву, и даже солому. Но чтобы печь из одной соломы, вовсе без муки?       То, что произошло дальше, Ивень мог объяснить для себя только тёмным колдовством. Пока он отмывал горшок, в котором обычно варил уху, и чистил от мусора место под очаг, змейка нарвала целую охапку сухой травы и изрубила её тесаком в мелкую сечку. Солому она затолкала в горшок, залила водой из болота, сверху сбрызнула какими-то своими снадобьями. Потом, вместо того, чтобы искать камни для очага, вытащила из своего мешка три тонкие белые палки, установила их шалашиком над горшком и произнесла длинную фразу на настоящем своём шипящем наречии. Спустя малое время палочки тускло засветились красным, а в горшке зачавкало, забурлило и запахло кислой опарой. — Всё, — сказала змейка, — можешь ложиться спать. К восходу будет готово. Ивень полез было в шалаш, но потом вернулся и спросил настороженно: — А ты? — Я лягу позже. Мне нужно дождаться завершения ферментации и запустить режим термообработки. Ивень сердито махнул на неё рукой и отправился на боковую. Но тесак и самострельные болты на всякий случай забрал с собой.       Незадолго до рассвета Ивеня разбудил запах, которого никак нельзя было ожидать в глухом лесу. Ноздри защекотал восхитительный, густой аромат свежего хлеба, и брюхо тут же откликнулось на него голодным урчанием. Ивень высунулся из шалаша. Змейка дремала сидя в тусклом красном свете своего колдовского очага, а из горшка поднималась высокая, гладкая и округлая хлебная корочка. — Эй, — окликнул змейку Ивень. — Не пересушишь? Змейка зевнула, вяло поморгала глазами и ответила: — Осталось немного. Поверхность уже затвердела, но внутри пока ещё мягко. — Э, дык ведь так и надо! — заорал Ивень, на четвереньках выскакивая наружу. Он со всех ног бросился к очагу, обернул руки рукавами зипуна и выхватил из красного «шатра» раскалённый горшок.       Даже сквозь рогожу и плотное сукно его обдало жаром, на зипуне прожглись две дыры, а горшок треснул, едва притронулся донцем к холодной траве, но главное — хлебушек внутри не сгорел. Он был румян, пышен, хрусток и очень бел, точно испечён из конфетной** муки. Ивень едва слюной не захлебнулся, ожидая, чтобы хлеб остыл и его уже можно было есть. После, отрезав корочку с кружевным узором, он разделил кусок пополам и торжественно протянул змейке её долю: — Благослови Маэль. Змейка взяла кусок осторожно, словно сомневалась, стоит ли его есть. Ивень же вцепился зубами в тёплый мякиш с такой поспешностью, точно до этого голодал седмицу. На вкус змейкин хлеб оказался куда лучше всех дожиночных караваев, что ему довелось пробовать в своей жизни…       С ходу смолотив свою краюшку, Ивень подобрел, размяк и внезапно вспомнил о родне. «А что, — подумал он весело, — отнесу-ка остатки матери. Она, поди, такого никогда в жизни не едала.»       Домой Ивень пришёл как раз к столу. Встретили его не слишком ласково. — О, явился, — хмуро буркнул отец. — Опять всю ночь у Бодуна стенки подпирал? Как работать — нет его, а как жрать — примчался, тут как тут. Самому-то не срамно? Ивень неторопливо вынул из-за пазухи свой хлеб: — А с чего мне срамиться? Я вот тоже имею, что на стол поставить, не хуже вашего. Мать тихонько ахнула, прикрыв рот концом платка, отец нахмурился, младшие в восхищении разинули рты. И одна только Брусничка рискнула спросить: — Это ж откуда? Ивень брякнул в ответ первое, что пришло на язык: — Мне милая испекла. Глаза у Бруснички сделались, как две плошки, а мамка еле слышно всхлипнула и пустила слезу. Отец же беззвучно пожевал губами, вздохнул и сказал вполне миролюбиво: — Ладно уж. Чего встал болваном? Давай сюда, посмотрим, что за хлеб твоя милка печёт. Ну, благослови Маэль сию трапезу, — и осенил стол широким охранным знаком.       Как обычно, ели молча, но Ивень то и дело ловил на себе любопытные взгляды младших братьев и косые, недоверчивые — сестры. А после, едва горшок с кашей показал дно, а остатки дивного хлеба, завёрнутые в рушник, отправились в хлебный ларь, отец кивнул сыну на дверь. В сенях Ивень привычно нашарил вилы и уже собирался было пойти чистить козий хлев, но отец придержал его за плечо. — Девка-то, небось, посадская, да ещё и не из простых? Ты пойми, сын: миловаться можно хоть с кем, да не для всякой потом на откуп соберёшь. Те, у кого каждый день такой хлеб на столе, за невесту спросят, сколько мы не дадим, хоть даже последние портки с себя снимем. И обидеть отказом такую девку нельзя, у неё, поди, есть кому заступиться, изменнику кости пересчитать. Вот и думай. Гулять — гуляй, а до греха не доводи. По себе ищи. Услышал ли? Хоть на самом деле не было у Ивеня никакой милой, но отцовы слова его задели. — А что, — заявил он нахально, — ежели я из леса, так непременно должен в болотной тине себе жену искать? Захочу — сам невесту откуплю. Любую, хоть даже княжью дочку. Отец вздохнул и отвесил-таки ему лёгкого воспитательного подзатыльника. — Как хоть звать её? Чьих будет? — А вот не скажу, — обиженно пробубнил Ивень себе под нос.