Золотая Змейка

      Поев, Ксашенька снова надела змеиную башку, и после почти сразу завалилась спать. А вот Ивеню не спалось. Слова змейки о том, что чешуя — всего лишь одежда, не давали ему покоя. Получалось, что нет никакого резона ждать змейкиной линьки. Ивень попытался было осторожно срезать с её шкурки хоть одну золотую чешуинку, но ничего не добился, только затупил нож. «Эх, — подумал он с досадой, — тесачком бы… Хотя… Может, оно и к лучшему, что ничего не вышло. Ну как змейка проснулась бы и стала драться? Нет, тут надо быть хитрее. Схожу-ка я до бабки Кабанихи, спрошу у ней для Ксашеньки сонного зелья, и тогда уж напою её да наковыряю чешуи. И убивать змейку не придётся, пускай себе потом возвращается в болото». С этой мыслью Ивень закатился в уголок, устроился поудобнее и спокойно закрыл глаза. Идти к Кабанихе нынче же не имело смысла, прежде следовало изловить в уплату за зелье хоть пару-тройку уток. А не выспавшись — какая охота?       Если Ивень, увлёкшись своими делами, и думать забыл о родных, то родные о нём вовсе не забыли. Едва свет Ока подрумянил болото, снаружи раздались шаги, разговоры, смешки и обрывки песен. Полог, закрывающий вход Ивенева шалаша, приподнялся, и внутрь с возгласом: «Эй, лежебока! Опять у тебя день — к вечеру, работа — к завтрему?» заглянула Брусничка. Несколько мгновений ей понадобилось, чтобы проморгаться и привыкнуть к полутьме, а потом она разглядела перед собой вместо брата чешуйчатое страшилище, змеелюда, сладко спящего посреди шалаша. Девка ахнула, зажмурилась и с диким визгом кинулась наружу. Разбуженный столь грубо и неожиданно, Ивень едва успел схватить её за подол. Однако Брусничка, решив, что настал её смертный час, и змеелюд уже сцапал её, чтобы утащить на дно, только заорала втрое громче и рванулась прочь с удесятерённой силой. Подол затрещал, но выдержал. Держась за него, заспанный, взлохмаченный Ивень следом за сестрой выехал на пузе из шалаша.       Почти сразу вокруг грянул дружный смех. Несколько парней и девок с соседских хуторов, оба Ивеневых младших братца, ещё какая-то детвора, ватагой отправившаяся поутру в лес — ребята обступили Ивеня с Брусничкой со всех сторон. — Ой, девоньки, не могу… Держите меня семеро… — Бруська! Чего орёшь? Мы мало что не обделались, думали беда какая приключилась, а тут всего-то и делов, что твой чумазый брательник к подолу прилип! — Ивень, пень болотный! Вот напугал-то! — Рожу бы хоть умыл, а то тебя уже девки шарашатся…       Отсмеявшись вдоволь, ребята снова начали разбредаться по бережку, собирать рогоз*. Брусничка же, побывав под градом насмешек, забыла и про змеелюда, и про свой недавний испуг. Раскрасневшись с досады, она выдрала у Ивеня из рук подол и прошипела сквозь зубы: — Чтоб тебя, негораздок лободырый! Послал Маэль братца: ни пользы, ни чести, одно позорище перед людьми! Надо мною уж по вечёркам смеются, никто из парней ко мне садиться не хочет! А всё через тебя, никчемушника! — Это с чего это я вдруг никчемушник? — обиделся Ивень. — Да с того, что ни одна девка, даже последняя распустёха, с тобой миловаться больше не пожелает. Нет у тебя никакой милой. У, завиралище! — и Брусничка зло замахнулась на него пустым лукошком. — Дура, — рявкнул Ивень в ответ. — Чтоб ты знала, парни к тебе не садятся только с того, что нрав у тебя ёрный, да рот чёрный**. А на меня даже не кивай, я почитай что женат. — Уж не на змеелюдице ли болотной? — А хоть бы и так. Только она, представь себе, не лапотница, как ты, а дочь змеиного князя. Вот. — Брешешь? — насмешливо прищурившись, спросила Бруська. — Ни пол слова. — А сколь откупа дал? Вшей мешок да соплей горшок? Народ, заинтересованный их перебранкой, начал опять собрался к шалашу. «А, пропадать, так с треском», — подумал Ивень. И нагло заявил во всеуслышание: — Ничего не дал. Забрал девку уводом. Вокруг сразу повисло молчание. Ребята уставились на него с восхищённым интересом. Одна только Бруська повторила недоверчиво: — Брешешь ведь? — Маэль мне свидетель, — и он широко осенил себя знаком Полуденного Ока. Конечно, поминать самого Пресветлого Маэля в таком деле было глупо и опасно, но у Ивеня уже не хватило духу остановиться и на глазах у всей ватаги признать обман. — Чем докажешь? — настороженно спросил один из старших парней. — Во, — Ивень, пошарив за пологом, вытянул из шалаша обновлённый змейкой зипун. — Ни у кого такого нету. Это моя Ксашенька сшила. Она и ткать, и хлеб печь мастерица. И меня любит без памяти. И красавица такая, что сказать нельзя. — Да ну, — крикнул кто-то из малышни. — Она ж змея: в чешуе, и всё такое… — Эта чешуя — только волшебная одёжа. А как снимет её — баба себе и баба, только очень красивая. Поняли? Вот проснётся — и пойдём с ней вместе кланяться моему отцу.       Ребята запереглядывались, тихонько запереговаривались между собой, однако больше никто и не думал смеяться. Стало ясно, что нынче к вечеру всё Неречье и половина Мари в придачу соберётся к Крапивной горке, чтобы поглазеть на Ивеня и его жену.       Ивень заполз обратно в свой шалаш, зарылся носом в постель и тихонько прошептал: «Маэлевы Оченьки, что же я, дурак, натворил…» Рядом с ним шевельнулась во сне золотая змейка. Осенённый новой задумкой, Ивень вскочил и поскорее принялся её трясти: — Касшенька, эй! Ксаша! Просыпайся! Дело есть! Белёсые веки без ресниц вздрогнули, открылись, и сквозь веки внешние, прозрачные, на Ивеня уставились янтарные глаза. — Что случилось? — спросила змейка сонно. — Понимаешь, — горячо зашептал ей Ивень, — тут такое дело… Короче, у меня есть третье желание. Надо, чтобы ты пошла со мной на отцов хутор, и чтобы все поверили, что ты — моя жена. Змейка вздохнула и ответила: — Звучит глупо, но исполнимо. — Только тут есть одна заковыка: надо, чтобы ты выглядела, как девушка. Наша, не змеелюдья. Сможешь? Ответа Ивень ждал с некоторым трепетом, не слишком надеясь на удачу. Зато Ксашенька, похоже, была полностью уверена в своих чарах. В её глазах даже блеснул живой интерес. Она уселась поудобнее, извлекла из сумы свою волшебную книгу, поправила камень во лбу и серьёзно заявила: — Попробуем. Садись, смотри в кристалл. Постарайся не моргать.       Ивень с готовностью устроился против неё и стал смотреть в едва заметно светящийся камень. Внутри него, в синей глубине, заиграли слабые отсветы, словно блики, бегущие по речной воде. Змейка то замирала неподвижно, приложив кончики пальцев к зубчикам на венце, то принималась быстро выстукивать что-то на светящейся книжной странице. Переливы внутри камня туманили разум, завораживали, уводили в сон… — Так, — вернул Ивеня в явь уверенный голос змейки. — Очень хорошо. Глаза не отводи, смотри в кристалл, периферическим зрением наблюдай за мною. — Чем-чем? — Кхм… Краем глаза. — А, понял. — И расслабься: возможно, нам предстоит довольно длинный сеанс. Ивень охотно кивнул, хоть и не слишком понял, что такое им предстоит. Змейка ещё раз прижала пальцы к венцу. Сполохи внутри камня участились, сделались очень яркими, и Ивень вдруг понял, что вместо чешуйчатой ящерицы видит перед собой голую девчонку. Совершенно обычную, ничем не примечательную, но несомненно, человеческую. — Подходит? — спросила она голосом Ксашеньки. — Ну, так-то ничего… Только тощая слишком. И волосья жидковаты. Девчонка кивнула, с выражением крайней сосредоточенности на лице потыкала пальчиками в волшебную книгу, и в тот же миг волосы её принялись расти, на глазах превращаясь из незавидного «крысиного хвостика» в пышную, густую гриву. — Будет, — остановил её Ивень, — совсем уж до земли ни к чему. А можно чтоб немного того? — и он обрисовал перед собой руками фигуру с небывало пышной грудью и широким задом. — Так лучше? — спросила змейка, стремительно толстея. — Хватит, хватит! Уже хороша! — воскликнул Ивень, входя во вкус. — А глаза потемнее можно?       Долго ещё они с Ксашенькой развлекались, выдумывая облик для будущей Ивеневой жены: выбирали ей рост и стать, яркость румянца, цвет волос, а после — наряды… Праздничную рубаху, понёву и украшенный узорочьем запон Ивень сперва представил себе точно так, как видел у знакомых девчат, а потом решил, что дочь змеиного князя должна всё же отличаться от простых лесовичек, и дал волю мечтам.       Игра оказалась занимательной, однако настал миг, когда оба устали, да и менять уже более ничего не хотелось: перед Ивенем сидела дева небывалой красы: пышногрудая, крутобёдрая, чернобровая, с яркими очами и густыми тёмно-русыми косами. Впрочем, волосы пришлось спрятать под волосник и нарядный цветной платок. — Годится? — наконец, спросила красавица. — Оставляем этот образ? Ивень кивнул. Ксашенька закрыла книгу, погасила камень на очелье и снова превратилась из девы-мечты в золотую змейку. — Ты уверен? — спросила она устало. — Третье желание — последнее. Подумай как следует: может, есть что-нибудь более значимое? — Нет, — твёрдо ответил Ивень. — Еда, защита от холода — это понятно и объяснимо. Но вымышленная невеста? Зачем? — Видишь ли… Тут я даже не знаю, как тебе растолковать… Вот, к примеру, еда. Без неё, конечно, скверно, но у кого руки правильным концом приставлены, тот в лесу не пропадёт. Да и родичи в случае нужды выручат: и накормят, и обносков каких дадут, и к печке пустят погреться. Но только до тех пор, пока ты — свой. А для того, что бы тебя считали своим, надо поступать, как должно. Есть некоторые вещи… слова, поступки… после которых к тебе уже никто не будет относиться всерьёз. — Боишься, что поймают на несоответствии твоих слов действительности и перестанут доверять? — Как-то так. — Зачем тогда было говорить не то, что есть? — Досадно мне показалось, как Бруська меня при всех лаяла. Я только и хотел, что её заткнуть, а потом вот понесло… Ксашенька пытливо заглянула Ивеню в лицо. — Не понимаю. Если слова девушки не соответствуют действительности, разве другие люди не узнают об этом в самом скором времени? — Кой в чём она права, — вздохнул Ивень, густо покраснев. — И все о том знают. — Тогда зачем пытаться убедить людей в обратном? — Я бы, может, и объяснил зачем, да только у меня гладко говорить не выходит: в голове вертится, а на язык нейдёт. Змейка поправила на себе венец. — Не надо словами. Просто вспоминай как можно подробнее всё, что произошло, и смотри в кристалл.       Ивень послушно уставился на сполохи, снова зашевелившиеся в прозрачной синеве камня. Некоторое время Ксашенька терпеливо ждала, прислушивалась, иногда переставляла пальцы с одних зубцов на другие. Наконец, убрав руки от венца, она сказала: — Кажется, я начинаю понимать. Отсутствие полового партнёра снижает твой статус среди людей. А те партнёры, которые доступны, тебя не устраивают. Изображая союз с высокородной девушкой, пусть даже чужачкой, ты хочешь привлечь к себе внимание и заслужить уважение. Может, было бы разумнее в самом деле найти жену в другом сообществе? Ивень мотнул головой. — Не. Мне ещё чуток погулять охота. Жениться ведь — это ведь как среди лесу в борону впрячься: тянуть тяжко, бросить жалко. Только и дум станет, что о том, как семью сберечь да прокормить, а радости уже никакой. — Людям твоего возраста положено иметь семью? — Ага. Мать с отцом зудят, что пора бы. — Но сам ты хочешь вести другой образ жизни. Для чего тогда тебе добиваться внимания и уважения от всех этих людей? Ивень вздохнул, подумал немного и сказал: — Тут уж, видно, даже волшебный камень не поможет объяснить. У вас, змеев, может, оно и по-другому, а у нас, людей, положено держаться друг друга и чтить заветы предков. Человек без рода — он ведь хуже блохи. Но и в роду быть последним мало радости: работай, как все, а кусок тебе после всех. И всяк тебя уму-разуму поучит да носом потычет, а ты кланяйся, благодари. Змейка стащила с головы венец, сочно прошипела: «Ассха махкаш», затем надела венец обратно и уже человеческим голосом спокойно спросила: — А тебе, значит, хочется быть не последним, но притом правилам, принятым в сообществе, не подчиняться? Слова змейки оказались слишком близки к истине, и от того задели Ивеня особенно неприятно. — Правила тоже бывают разные, — буркнул он себе под нос. — Иные и обойти не грех. — Значит, в вашем сообществе подчиняться правилам не обязательно? — продолжила въедливо допытываться змейка. — Вовсе нет! Ну, то есть да, бывает, конечно. Кое-кто иной раз и нарушает тишком… в мелочах… Так, чтобы прочим в глаза не лезло. — Значит, в вашем сообществе жёстко следят за соблюдением правил, но высоко ценится умение обходить эти правила с выгодой для себя и неявно для других. Получается, люди осуждают нарушения только тогда, когда у них не достаёт ума и ловкости поступить подобным образом. Так? Откровенно раздосадованный, Ивень промолчал, но Ксашеньке не требовался его ответ. — Да, кажется, причина именно в этом. И это многое объясняет, — увлечённо проговорила она и принялась живо выстукивать что-то в своей книге. Некоторое время Ивень с неясной тревогой наблюдал за тем, как под её пальцами расцветают, сменяя друг друга, непонятные знаки, потом взял себя в руки, собрался с духом и обратил, наконец, в слова мучившую его мысль: — Слушай, Ксашенька, а ты на самом деле превращаешься, или это только морок от камня? Тогда ведь получается, что видеть тебя девушкой буду один я. А как быть с остальными? На миг Ксашенька подняла взгляд от книги, чтобы заглянуть ему в глаза. — Ты наблюдательный, — заметила она спокойно и холодно. — Не волнуйся, у меня есть пара дополнительных камней. Их мощности хватит на то, чтобы созданным нами образом целый вечер любовалась небольшая толпа. Но для поддержания их работы мне нужно как следует зарядить чешую.       Сказав так, Ксашенька закрыла книгу, убрала её в сумку («Молодец, хозяйственная», — одобрительно подумал Ивень), выползла из шалаша и растянулась на мостках. Под палящими лучами Ока чешуйки на её спине засверкали, словно кусочки полированной стали.