Золотая Змейка

      После свадьбы уводом долгих гульбищ не устраивают. Да и с чего бы там гулять? Клятвы уже принесены на этловом пороге и скреплены печатью тела. Остаётся лишь кланяться старшим, просить прощения за самовольство. Сперва, конечно, идут к родителям молодого мужа: это им принимать к себе девку без приданого, а иной раз ещё и держать ответ перед её разгневанной роднёй. Мирятся и с родителями жены, но позже, круг спустя, бывает, что уже с дитём на руках.       А всё же и такая свадьба — торжество. Разобравшись по парочкам, парни с девками построились за молодыми в змейку, завели «Идёт князь со княгинюшкой»*, и процессия потянулась через лес к Крапивной горке. Но не все собравшиеся величать молодых участвовали в свадебном ходе: кое-кто, забежав вперёд, ожидал идущих у поворотов стёжки с горшками, вёдрами с водой, охапками сухой травы, горстями хмеля и жита.       За первым же поворотом парень, выскочивший из-за ёлки, грохнул под ноги Ивеню с Ксашенькой новый горшок, полный воды, и весело выкрикнул: — Сколько кусочков, столько и сыночков! Сколько капель на подол, столько дочек в дом! Усмехнувшись, Ивень подхватил свою жену на руки и понёс через расплёсканную воду и россыпь битых черепков.       Змейка оказалась неожиданно увесистой. Перенося её через очередную лужу, устроенную на стёжке дружками, Ивень подумал: «Вот поди ж ты! Вроде, и узенькая, и росточек невелик, а все руки оттянула…» — Извини, — шепнула Ксашенька словно в ответ на его мысли, — исправлю. И стала вдруг заметно легче. — Как ты это делаешь? — спросил Ивень удивлённо. Ксашенька улыбнулась и чуть повела плечом. — Настройка восприятия. На самом деле ничего не переменилось. — Как так? Я же чувствую… — Вот в этом и есть причина. Тело обманывает: оно начинает жаловаться на усталость гораздо раньше, чем по-настоящему ослабеет. Но голос тела можно на время приглушить. — Так это всё твои камни, — буркнул Ивень себе под нос. — Дело не только в них, — охотно пояснила Ксашенька. — Кристаллы издают особые неуловимые ухом звуки, которые подсказывают людям, что видеть и чувствовать. Но это одностороннее воздействие. Если ты хочешь сообщить что-то мне, придётся посмотреть в кристалл. Ивень попытался перестать смотреть на камни, сверкающие в Ксашенькиных украсах. Выяснилось, что это весьма непросто. Их загадочное сияние привлекало, удерживало взгляд. Тогда Ивень зажмурился. Ничего не изменилось: он по-прежнему ощущал лёгкое, тёплое тело Ксашеньки в своих руках, волнующий запах её кожи, смех и пение провожающих, шум леса вокруг — и никаких посторонних звуков. Зато впервые ему пришла в голову неприятная мысль, что, возможно, Ксашенька морочит его не меньше, чем всех вокруг, и едва ли он теперь сумеет отличить змейкины наваждения от происходящего наяву. Но придумать, как быть с этим открытием дальше, он не успел. Выскочившая из-за кустов малышня осыпала их с Ксашенькой хмелем, кто-то постарше щедро плеснул под ноги воды из ведра, а Ксашенька, прижавшись к его плечу, нежно прошептала в самое ухо: — Смотри под ноги. Споткнёшься.       На Крапивной горке их ждали. Взрослым соседям, конечно, не пристало резвиться и баловаться, словно молодёжи, но всем было любопытно посмотреть на змеиную княжну, и потому во дворе Крапивников собралось немало народа. Приходили, вроде бы, по делу, да так и оставались. Хозяева не возражали, но и не спешили намекнуть соседям, чем встретят своего непутёвого сына и его новоявленную жену. Наконец, к воротам хутора подскочил босоногий малец. — Идут! — закричал он, размахивая руками. — Идут! Однако песня приближающегося свадебного хода и без того была уже слышна, а ещё через миг вся процессия показалась из леса: впереди Ивень с женой, за ними парочки из тех, что скоро сами из милых станут сужеными**, а за ними в беспорядке бежала разновозрастная детвора, дудя в дудки и гремя пустыми вёдрами. — Ишь ты, — прищурившись, сказал дядька Дягиль, ближний сосед Крапивников. — Погляди-ка, Горыня: не твой ли там сын князем вышагивает? Совсем взрослый стал, не узнать. — И то, — неторопливо, словно с ленцой отозвался Ивенев отец. — Слышь, мать, Ивень-то наш хозяйку себе завёл. Знать, пришла нам пора выделить им топор с мотыгою да благословить на доброе житьё.       Тем временем свадебный ход втянулся на двор, строй распался, парочки смешались, образовав вместе со старшей роднёй широкий круг. Привели под руки старого деда Птаха, славного своей удачей и лёгкой рукой. Тот провёл острым ножом по земле черту, заключив молодых в кольцо, а отец Ивеня, не заступая за неё, подал сыну топорик: — На тебе, хозяйствуй по добру, по здорову. Следом мать поднесла Ксашеньке мотыгу на длиной ручке: — Благослови тя Маэль, доченька, — сказала она тихо, а потом, протянув за черту небольшой кувшинчик, добавила ещё тише: — На добрую долю. Несколько мгновений Ксашенька молча смотрела в глаза старой женщине, затем приняла дар и почтительно поклонилась. — Пей, — шепнул ей Ивень, старательно отводя взгляд от синих камней. — И мне половину оставь. — Что это? — Обычный травяной взвар. Считается, чтоб крепче друг дружку любили. Так положено. Ксашенька отхлебнула из кувшинчика, спокойно протянула остаток ему. Ивень глотнул в свой черёд — и скривился от жуткой горечи: — Ух ты ж… — Что, горько? — с довольным видом поинтересовалась тётка Дягелиха, протягивая ему сладкий каравай. — То-то же! На, зажуй. Это чтоб знали, каково оно, семейное житьё: и горькое, и сладкое — всё теперь на двоих делить… Откусив медовую корочку, Ивень протянул хлеб Ксашеньке. Та отодвинулась: — Я не могу это есть. — И не надо. Просто сделай вид. Ксашенька отломила кусочек, поднесла его к губам и незаметно опустила в рукав рубахи. Но этого уже никто не увидел. Соседи с шутками и прибаутками наперебой протягивали в круг незамысловатые подарки, желали молодым доброй доли, щедрого урожая, здоровых деток…       Один только Ивень нутром почуял: что-то пошло не так. Вроде, Ксашенька не изменилась в лице, по-прежнему всем улыбалась и весело отвечала на шутки, однако, обнимая её, Ивень вдруг ощутил под рукой вместо спелого девичьего тела жёсткую чешую под льняной рубахой. Заметил он и то, что рёбра Змейки вздымались теперь трудно и неспокойно, словно она только что забежала на крутой взгорок. Встревожившись, Ивень заглянул ей в лицо, но вспомнив, что перед ним всего лишь морок, поскорее уставился в синий камень в венце. И сразу услышал Ксашенькин голос, звучавший теперь непривычно решительно и строго: «Возникли сложности. Уходим.» Губы Ксашеньки при этом не шелохнулись, и Ивень понял, что слышал её слова только он один.       Выбраться с Крапивной горки удалось не в одно мгновение, но всё же ещё до заката они двинулись домой. По дороге Ксашеньке сделалось заметно хуже. Дышала она уже с присвистом и тяжко висла у Ивеня на руке, а камни в её венце и обручьях заметно потускнели.       Дойти до заимки им так и не довелось. Возле берега малой водьи Ксашенька остановилась, сухо закашлялась и принялась нажимать какие-то завитки на одном из своих обручий. Мелкие камешки на нём, до сих пор бывшие прозрачными и ничем не примечательными, вспыхнули жёлтым и алым. Едва рассмотрев их, Ксашенька коротко шикнула, и Ивень без всякого перевода понял: бранится. В следующий миг морок истаял, красавица превратилась в чешуйчатую змейку.       Не обращая больше внимания на людей, она расстегнула и бросила наземь потускневшие обручья, а потом, заходясь кашлем, сама кинулась в тёмную болотную воду. Ивень попытался было схватить, удержать, но Ксашенька того даже не заметила и походя смела его с ног случайным движением хвоста.