Золотая Змейка

      Сразу после вспышки шарахнуло так, что с ближайших деревьев посыпалась листва. В наступившей тишине Брусничка с трудом подняла голову и разлепила глаза. Трава вокруг купели полегла и подёрнулась сизым пеплом. Уши словно заткнуло толстой периной. Ивора рядом не было, лишь на месте, где он недавно лежал, виднелись подозрительные тёмные пятна.       Зато Ивень никуда не исчез. Он лежал возле самой воды и тихонько поскуливал, прижимая ладони к лицу. Брусничка подползла к нему на четвереньках, посмотрела — и ахнула. Сшитый Ксашенькой зипун уберёг тело парня от колдовского огня, но лицо ему опалило изрядно. Из-под слипшихся, закопчёных век катились слёзы вперемешку с сукровицей. Как ни сердита была Брусничка на своего непутёвого брата, сердце её зашлось от жалости. Стараясь даже не думать о том, уцелели ли у него глаза, она осторожно погладила Ивеня по рукаву, шепнула: «Потерпи. Я водицы принесу», подобрала с земли черепок от горшка и тяжело поднялась на ноги.       Брать воду в испоганенной купели она побоялась, но оставалось ещё доброе место, где в промоину срывался чистый, звонкий ручей. Потянувшись к нему, Брусничка схватилась за ветку ивы, сделала шаг…       Неожиданно «перина», приглушавшая звуки леса, исчезла без следа. Прошла и мутная слабость, исчезла дрожь в ногах. Зато по ушам нестерпимо ударил пронзительный детский плач! Обернувшись, Брусничка увидела то, чего прежде почему-то не замечала: совсем рядом с их стоянкой под веткой старой берёзы висела плетёная зыбочка. К ней склонялась, пытаясь унять горько плачущего ребёнка, тётка самого неопрятного вида. Была она космата и простоволоса, с бледным, угрюмым лицом. «Маэлевы Оченьки, это ж Болотница!» — подумала Брусничка и застыла на месте в ожидании какой-нибудь страшной кары. Но хозяйка болот не спешила наказывать людей за причинённый её земле вред. Заметив девушку, она лишь сказала строго: «Утешь дитя» и быстрым шагом прошла к купели.       Ослушаться приказания этлы Брусничка не посмела. Осторожно приблизившись, она заглянула в зыбку. Дочь Болотницы собой напоминала лягушонка, выросшего в подземелье: тощая, бледная до синевы, с жидкими белёсыми волосёнками, она разевала широкий рот и громко рыдала: — Уаа! Уаааа! В пелёнках под ней было мокро. — Ах ты, бедная капелька, — вздохнула Брусничка, вынимая малышку из зыбки и заворачивая в собственный платок. — Будет, будет плакать. А ну, давай-ка я тебе песенку спою. Вот слушай: Не плачь, не плачь, Испеку калач… Малышка резко замолкла и внимательно уставилась на свою случайную няньку. Яркие голубые глазки её смотрели не по-детски разумно. Обрадованная успехом, Брусничка продолжила: — Не плачь, не вой, Испеку другой! Маленькая этла звонко хихикнула, сразу похорошев. Щёчки её пополнели и зарумянились, а волосы, хоть и остались белыми, как лунный свет, завились в тугие пышные локоны. Удивлённая столь быстрой переменой, Брусничка замолкла. Губки малышки тут же жалобно скривились, на глазах растягиваясь в уродливый жабий роток. — Нет-нет, не надо плакать… — А ты пой, — потребовала малышка ясным, совсем не младенческим голоском. Спохватившись, Брусничка торопливо затянула: — Не плачь, не ори, Испеку сразу три! Мятны да приятны, Сытны-ароматны…       Этлово дитя оказалось балованым и капризным. Пригревшись у Бруси в платке, малышка возвращаться в зыбку совсем не желала, а желала только качаться на ручках и слушать пение. В довольстве она казалась из себя прехорошенькой, и вокруг неё всё словно радовалось: звонко журчали ручьи, перекликались птички, берёза покачивала ветвями, навевая прохладу, травы пахли нежно и свежо. Но стоило дочке Болотницы расстроиться или огорчиться, она тут же превращалась в уродливую лягушонку, лес же вокруг начинал сурово хмуриться и дышать полуденным жаром, а ветерок вместо свежести нагонял с болота затхлую вонь.       Брусничка изо всех сил старалась не злиться на лесное дитя. Она припомнила все забавные песенки и потешки, которые дома певала младшим братцам, укачивала и утряхивала малышку, но та, хоть глазки у неё давно слипались, не желала засыпать, и лишь только Брусничка замолкала, настойчиво требовала: «Ещё!» И Брусничка в который раз принималась наматывать круги вокруг берёзы, пританцовывая и распевая про калачи, а на душе у неё скреблись мыши: бедный Ивень ждал помощи на берегу купели, Ивор же вовсе пропал без следа.       Подумав о нем, Брусничка вспомнила вдруг и об Иворовом подарке: при знакомстве парень угостил её пряничным голубком. Тот и сей миг лежал у неё в поясном кошеле. Прежде никто не дарил Брусничке пряников, не просил у неё обережек, так что есть голубка она вовсе не собиралась. Такие подарки следовало сохранять в красном углу, за лампадкой в честь Небесных Помощников, чтобы те помогли разжечь в сердце парня любовь, подтолкнули его к скорейшей женитьбе. Но маленькая этла, похоже, была голодна. И как ни жаль было Брусничке расставаться с Иворовым даром, она вытащила пряничек из кошеля: — На, пожуй. Малышка вцепилась в угощение обеими ручонками и принялась сосать его, громко чмокая и размазывая по мордашке медовую глазурь. Ещё миг — и беспокойное дитя заснуло с пряничной соской за щекой. — Эх ты, капелька, — грустно вздохнула Брусничка. А малышка едва слышно пробормотала сквозь сон: — Калачиков испеки…       Пока Брусничка баюкала маленькую Мару, Болотница приводила в порядок свой удел. Подоткнув повыше подол, она вошла в купель, помешала в глубине клюкой. Гарь и пепел осели на дно, вода вновь сделалась прозрачной и чистой. Кряхтя и тяжко вздыхая, Болотница сложила ладони лодочкой, зачерпнула из купели, а потом, уже из горсти, набрала воды в рот, крутанулась вокруг себя и обрызгала мелкой моросью всю лощину разом. Поникшая трава очистилась и поднялась. Только после этого старая этла вышла на берег и склонилась над притихшим Ивенем. — Да, — проговорила она задумчиво. — Жив-то будет, но глазки уж станут не те… А и поделом. Токмо куда его такого девать?.. А пускай хоть под воду, к змеелюдам. Они племя премудрое, на путь наставят… Мне ж недосуг каждого дурня в уделе за руку водить. Больно много их развелось: мусорят, землю тревожат почём зря, печьми своими дымят… Марысеньке спать мешают… Беспокойное племя, Творцова нить…       Так, потихоньку ворча, вздыхая и причитая себе под нос, Болотница отёрла Ивеню лицо грязным своим подолом, подула и поплевала на все его раны, начертила над ним в воздухе клюкой пару загадочных знаков и только после, убедившись в чём-то, понятном одной ей, устало побрела прочь.       Ещё раз она остановилась, над местом, где прежде лежал Ивор. Поводила рукой словно нащупывая невидимые нити, повздыхала, буркнула недовольно: — Ах, ах, ракшасьи детки… Утащили мальчонку, стыда в них нет… И откуда только берутся? То всё один Лынель-дурачок бегал, а ныне развелось их, что грязи, всех по именам не упомнишь. Тьфу, тьфу, изыди, вражье семя! Нет вам моего дозволения! Ступив под берёзы, Болотница заметно оживилась, зашагала бодрее. Глупая человеческая девка, как ни странно, сумела утихомирить её дитя, и потому заслуживала награды. Этла кивнула ей и сказала строго: — Следуй за мной.       Идти пришлось не так уж и долго. По болотным кочкам хозяйка здешних мест шагала уверенно и твёрдо. Брусничка едва поспевала за ней. Куда только подевалась неряха с клюкой? Одёжа Болотницы из обносков превратилась в добротный, но строгий наряд, спина распрямилась, из волос исчезла седина. Лишь лицо, бледное, с крючковатым носом, так и осталось резким, некрасивым.       Дом болотной этлы охраняли непролазные топи. Брусничка не пыталась запомнить к нему тропу, просто ступала в следы своей провожатой, прижимая к груди спящую Мару, да твердила про себя благодарение Пресветлому Маэлю и Деве Луне. Услышали ли Небесные Помощники Брусничкину мольбу, или просто хранила её добрая доля, только вскоре зыбкие кочки сменились твёрдой землёй. На горушке в самом сердце болота стояла изба, но не срубленная из брёвен, как у лесных хуторян, а живая: каждое дерево в ней было зелено, и сплетением ветвей укрывало внутренность дома от ветра, дождя и досужих глаз. Не было в этом доме ни дверей, ни окон. Почуяв приближение хозяйки, деревья сами собой расступились, а впустив её вместе с гостьей, сдвинулись вновь. — Укладывай, — кивнула Болотница на плетёную из зелёных ветвей колыбельку, — да смотри, не разбуди. Вижу, с детьми ты управляться умеешь. Останешься мне послужить. Будешь умна да расторопна — тебе же лучше, будешь ленива да нерадива — тебе же хуже. А работы-то будет всего-ничего: Марысеньку нянчить, курей кормить, коз доить, бельё стирать, избу в порядке держать, да в вечеру мне на стол собирать. А сбежать пытаться не вздумай: в топях сгинешь, коли я не позволю пройти. Тут Брусничка не выдержала, со слезами кинулась старой этле в ноги: — Помилосердствуй, хозяйка, отпусти! У меня там, у купели, брат остался! Он плох совсем, что-то с ним станется! И Ивор… Болотница нахмурилась: — Цыц, горластая, дитя разбудишь! А о парнях и думать забудь. — Да как же так! Ивень хоть дурак, а всё ж мне не чужой! — О его судьбе нынче не твоя печаль. — А как же Ивор? — Что тебе тот Ивор? Брат, муж, жених? Брусничка сперва даже рот разинула, не зная, что сказать в ответ. Вот и впрямь, кто ей Ивор? Они знакомы-то едва-едва! Но потом, собравшись с мыслями, девка ответила серьёзно и строго: — Человек живой. Вместе в лес шли — вместе надо и ворочаться. Вопреки её ожиданиям, Болотница не осерчала. — Правильно говоришь, — кивнула она, пряча улыбку. — Вот и пойдёте домой все вместе. Когда я позволю.