Золотая Змейка

      Брусничка стояла по колено в нагретой Оком купели, выполаскивала простыни и рубахи. Вокруг журчали ручьи, посвистывали птицы да вздыхала над головой старая ветла, на которой раскачивалась Мара, свисая с ветки вниз головой. — Бруся, — позвала она требовательно и громко. — Чего тебе, егоза? — сварливо отозвалась Брусничка, не поднимая взгляда от работы. Мара засмеялась, словно с неба пролилась звонкая капель. Брусничка на всякий случай покосилась на маленькую озорницу: а ну как вздумает шалить? Но та лишь раскачивалась над водой и улыбалась, показывая белые зубки. — Говоришь, будто сердишься, а сама вовсе и не сердишься. А вчера звала меня лапочкой и Марысенькой, а сама всё злилась, злилась… Ух! — розовые пяточки мелькнули у самого носа Бруснички, в воду посыпалась серебристая листва. — Смешные люди! Почему вы всегда говорите не то, что думаете? — Не всегда, — ответила Брусничка, чуть нахмурив брови. — Ну вот, опять думаешь одно, а говоришь совсем другое. — Тебе-то отколь знать? — А я этла, — заявила малышка горделиво вытянувшись и явно подражая осанкой и голосом кому-то взрослому. — Мне всё знать положено. — Уж прямо-таки и всё? — Да-да. Вот ты, к примеру, сей миг думаешь: эта дурашка в воду свалится, а мне потом от тётушки Болотницы нагорит. Ой! «Вещунья» не удержалась на ветке и с громким плеском ухнула в купель вниз головой, обдав свою няньку дождём брызг. Брусничка торопливо подхватила её лёгкое тельце, потянула из глубины назад, к воздуху и свету. Малышка доверчиво обвила девушку холодными, будто лягушачьи лапки, руками, спрятала личико у неё на груди. Одежда тут же запахла тиной и насквозь пропиталась водой. — Эх ты, капелька, — Брусничка ласково провела рукой по белёсым волосёнкам Мары. — Испугалась? — А вот и нет. — Глупенькая… На уме одно, а на языке — другое. Так-то оно и с людьми бывает. Погодь, я враз соберусь, и пойдём домой: обсушимся, рубашечку сменим… Поставив девчушку на берег, Брусничка принялась было спешно выкручивать и складывать в корзину бельё, но Мара ничуть не желала возвращаться в родное болото. Встряхнувшись всем телом, словно дикий зверёк, она уже через миг обсохла и с лукавой улыбкой заявила: — Оп! Всё, не надо никуда идти. И ничего я не испугалась. Я вообще воды не боюсь, мой папочка — сам Изен, хранитель моря. А пойдём гулять к Ночь-реке? Там этла добрая, она мне в речку нырять позволяет. — А матушка? — с укоризной сказала Брусничка. — Вперёд у неё следует позволения спрашивать. — А она не узнает, мы ей не скажем. — Не гоже так-то, да и идти далеко. — А я лесной коридор открою. Заметив, что Брусничка, несмотря на суровый вид, внутри колеблется, хитрая малышка скривилась, будто готовясь расплакаться, и жалобно затянула: — Ну Брусенька, ну пожааалуйста! Мы совсем на чуточку, туда — и назад. Откликаясь ей, погожий до этого день налился тяжким зноем, заволокся душным маревом. Брусничка вздохнула, вытирая испарину со лба: — Что с тобой будешь делать… Ладно, ладно, не плачь, сходим нынче к Ночь-реке. Вот только бельё сушиться развешу…       Мара не напрасно хвалилась, обещая открыть лесной коридор. Светлая берёзовая рощица вывела Брусничку прямиком к берегу Ночь-реки, да так скоро, словно не лежал между ним и Малиновыми звонами заросший ельником Истов хребет. — Я с Исти дружу, хоть он и зануда, — с важным видом объяснила Мара, и тут же, отбросив напускную серьёзность, с весёлым визгом бросилась к воде.       Если перед маленькой этлой камыши расступались, освобождая путь, то Брусничке пришлось раздвигать зелёные заросли самой. Выбравшись на узенький пляжик, она увидела мирную картину: её подопечная играла на мелководье с остроухим, загорелым дочерна, длинноволосым мальчишкой. А чуть поодаль здоровенный, взъерошенный ухокрыл* с драным ухом неопрятно поедал водяную крысу. Брусничка похолодела и кинулась было спасать неразумных детей, но не успела ничего предпринять. Мара тоже заметила ночного летуна. — Ух ты! — закричала она радостно, толкая своего друга в плечо. — Смотри, Исти, крылатик! — Надо говорить: крылатый, — поправил её малыш. — Да какая разница… Ты только глянь, какой хорошенький! Хочу его погладить! Ухокрыл с опаской покосился на этловых детей и с удвоенной скоростью принялся заглатывать свою добычу. Нападать он явно не собирался, и вообще, думал больше о том, как бы поскорее унести крылья. Исти терпеливо, как взрослый, объяснил: — Не надо его трогать. У него блохи и эти… Глисты! — Ну и пусть! — А ещё, крылатые не любят, когда им мешают есть. Он может укусить. — Скажи уж правду, что трусишь! — возмутилась Мара. — Ну и сиди тут! А я пошла гладить крылатика.       Обдав своего рассудительного друга брызгами с ног до головы, она решительно зашлёпала к ухокрылу. И тут же завязла в речной воде, словно мушка в смоле, не в силах ступить ни шагу. А из камышей на берег вышла высокая, красивая молодая женщина в сером запоне и простой рубахе. Подхватив Мару на руки, она сказала ей одновременно ласково и строго: — Крылатые — существа со свободной волей, не следует принуждать их без веских причин. Каждый поступок этла неотвратимо меняет течение многих потоков силы, подумай об этом прежде, чем вмешиваться в чью-то судьбу.       Неторопливым шагом речная хозяйка подошла к Брусничке и протянула ей притихшую малышку: — Ступайте домой. Я открою вам путь.       Лесной коридор, указанный речной хозяйкой, начинался под старой сосной. Пока Брусничка шла по нему, непривычно тихая Мара, сидя у няньки на закорках, осторожно водила пальчиком по её косе. Брусничка даже забеспокоилась от такой молчаливости обычно резвой и шумной девчушки, но та, наконец, развеяла её тревоги, задав вопрос: — Зачем тебе столько ленточек? Вздохнув с облегчением, Брусничка ответила: — Это крАсота. Она для славутности и доброй доли. Вплетаешь ленты в косу, и все видят: вот идёт славница. — А славница — это кто? — Это самая знатная девка: умная, скромная, весёлая, добронравная, рукодельная, удачливая, милая подругам и своей родне. — А ты славница, да? — Ну… Хоть немного, да есть. — А я — славница? — Нет, ты пока дитя. Славницами бывают только девки. Мара примолкла на десяток шагов, а потом воскликнула радостно: — Я поняла! Для этого надо волосы в верёвочку закрутить, как у тебя. И ленточек побольше. Дашь мне? Вот ту хочу, красненькую, — Мара настойчиво подёргала за ленту, дарёную Ксашенькой. Брусничке отдавать её совсем не хотелось. — Тебе ещё рано, — сказала она строго. — Славницы не падают в лужи вниз головой, не бегают по камышам, задрав подол до ушей, и не гладят каких попало блохастых ухокрылов. И своими ножками всюду ходят, а не ездят у взрослых на закорках. — Я не гладила, — живо откликнулась Мара. — Спусти-ка меня наземь, пойду сама. — А ещё, — хитро добавила Брусничка, — славницы всё-всё по дому умеют. И рукодельничать, и хозяйство вести… — Я тоже могу, — кивнула Мара понятливо. — Ты ведь меня научишь, да? Стараясь не вспугнуть столь удивительное, а главное, полезное желание, Брусничка кивнула, вынула из волос Ксашенькину ленту и поскорее вплела её в непослушные Марины локоны, собрав их в тугую косу.       Некоторое время они молча шли по тропе, ведущей через невысокий густой сосняк. Потом Мара вдруг спросила: — А для чего надо быть славницей? — Чтобы добрый молодец замуж позвал. — Замуж? Это куда? — К себе в дом. — А Исти — добрый молодец? — Пока ещё нет. Но когда подрастёт… — Так чего ему меня звать? Я если захочу, сама приду. — Нет, Марысенька, замуж — это не в гости. Это значит, навсегда свою прежнюю долю оставить, а к мужу прилепиться, и быть с ним во всех его делах и заботах, во всём ему подчиниться. — Да-а? — протянула Мара разочарованно. — А что там, в этом замуже, делать? — Трудиться. Хозяйство вести, деток растить… — Для этого ни в какой замуж уходить не надо, — уверенно заявила Мара. — У мамы вот есть и я, и братец Дол, и удел вон какой богатый… Если бы мы вдруг все взяли и переселились к отцу, это, возможно, было бы весело… Но как же тогда болото? И Малиновые звоны? И моя речка? Да и отец… Характер у него больно буйный, они бы там с мамой в миг переругались. Так что правильно он её никуда не зовёт. — Не зовёт — значит, нет между твоими родителями должной любви. Мара аж разрумянилась от возмущения. — Как это нет? А я откуда? Да отец каждый круг воды к нам приходит: с туманами, с дождями такими, что ух, все реки из берегов вон! Стал бы он столько богатств кому попало дарить? Помолчав немного, Мара спросила настороженно: — Бруся, а ты хочешь, чтобы тебя добрый молодец замуж позвал?       Брусничка едва не сказала привычное «да», но потом вдруг задумалась, и поняла, что не знает честного ответа на этот вопрос. Все девицы вокруг неё мечтали о замужестве. Прежде Брусничке и в голову не приходило, что может быть как-то иначе. Счастливо и не очень, быстро или с трудом, по любви или следуя отцовскому повелению, но девушки уходили с родительских хуторов. Оставшихся перестарками ждала незавидная участь: либо последнее место в доме и вечные попрёки бездетностью, либо каждую Маэлеву ночь походы в лес за дитём. Потому-то и обрадовалась она сверх всякой меры, когда парень, пусть почти незнакомый, предложил ей вместе встать молодым супругам в следок. Да, Ивор оказался рассудительным и добрым. Да, он был хорош собой, и к тому же из богатой семьи. Да, Брусничка тревожилась и печалилась о нём, когда он пропал, и положила себе зарок непременно нынче же вечером спросить у Болотницы о его судьбе. Но сердце не заходилось в груди сладким трепетом при мысли о нём, вместо этого девушку терзал тайный стыд. При Иворе Брусничка старалась сдерживать свой резкий язык, вести себя тише и благонравнее, чем всегда, но так же понимала, что притворяться вечно не выйдет. Простит ли её Ивор, когда вскроется этот обман? Ей хотелось не просто замуж, а замуж за человека, перед которым не надо будет вечно таиться, кто полюбит её такой, какая она есть.       Словно угадав эти мысли особым чутьём, Мара сказала укоризненно: — Всё-то у вас, людей, ненастоящее, во всём одно притворство. Знаешь, я подумала и решила, что не хочу быть славницей. Быть этлой гораздо веселее. Распустив косу, она тряхнула головой. Густая серебристая волна вольно рассыпалась по её плечам. А ленту Мара протянула обратно Брусничке: — На, возьми. И тут тоже сплошной обман: тот, кто тебе её дал, вовсе не человек, и даже не девица никакая, а парень.