Золотая Змейка

      Вести хозяйство Болотницы — дело хлопотливое, а уж кормить её кур — и вовсе занятие не про всякого удальца. Каждая этлова «квочка» размером была чуть поменьше лошади, имела острый клюв и лапищи с крепкими когтями. Не даром ходила меж приболотных тормалов сказка, будто дикие куры перевозят с места на место Болотницыну избу, а прикармливает их злая этла мясом погибших в трясинах утопленников. За последнее Брусничка бы не поручилась, но в вёдрах у неё, и впрямь, лежало мясо и требуха от утопшего накануне лося. Обнаружив его поутру, Болотница велела Брусничке разделать тушу и скормить понемногу курям: не пропадать же добру…       Едва Брусничка вышла на край болота, дикие куры повысунули из кустов башки, уставились на неё глупыми жёлтыми глазами, затянули тревожное «Коооо…». «У я вам», — грозно прикрикнула на них девушка. Не помогло. Стоило ей высыпать содержимое одного из вёдер на землю, дурные птицы наперегонки понеслись к жратве, пихаясь и хлопая крыльями, словно обычные хуторские куры. Следом за ними из зарослей вылез петух: огромный, меднопёрый, с толстым гребнем, острыми шпорами на ногах и налитыми кровью глазами. Брусничка торопливо опорожнила перед ним второе ведро и отступила, на всякий случай держа коромысло перед собой. Обычно дикие куры опасались заходить на зыбкую почву болот, но поостеречься всё же следовало.       Только убедившись, что петух не смотрит в её сторону, Брусничка сполоснула в промоине оба ведра и осторожно, подальше обходя куриную полянку, пробралась к опушке леса. Там под кустами, прямо на земле, среди куч помёта и опавшей листвы, прятались гнёзда. Брусничка отыскала крайнее, положила в каждое из своих вёдер по яйцу и как можно скорее пошла прочь: завершив трапезу, куры вернутся, и горе тому, кого они застанут у разорённого гнезда.       А вот Болотницыны козы, хоть тоже дикие, оказались гораздо милее курей. Доить их следовало только два раза: на восходе и на закате дня. Одна из них была лесная косуля, недавно потерявшая козлёнка, а вторая — лосиха с телёночком, уродившимся слишком слабым, чтоб хорошо сосать. Обе приходили в сумерках к Чёрному озерцу. Молоко косули Брусничка несла домой для Мары, а лосихино тут же выпаивала телёнку через рожок, читая при этом особый заговор для силы и роста, которому по случаю научила её Болотница.       Был у Болотницы и огород с диковинными травами, каждая из которых могла исцелить или, напротив, до срока отправить в Благие Земли, и очаг, который Брусничка растапливала по вечерам, и колода, которую следовало наполнять свежей водой из дальнего родника… Первый день Брусничка всему дивилась, второй — ворчала, а седмицу спустя — уже ко всему привыкла и любую работу исполняла так ловко и справно, будто никогда по-другому и не жила.       Поутру Болотница отбывала из дому по своим волшебным делам, а Брусничка, подоив косулю, поила Мару свежим молоком и прибиралась в избе. После вместе шли к Малиновым звонам: Мара — купаться и играть, а Брусничка — стирать или сидеть в тенёчке за пряжей. К полудню возвращались домой. Притомившаяся малышка, поснедав, чем есть, ложилась спать, а Брусничка шла в лес за хворостом и за водой.       Поперву ей казалось жутко ходить везде одной, словно ведьма, без весёлых подруг и парней, готовых защитить от любой беды. Так ведь недолго и к ракшасам на зубок попасть… Но едва Брусничка пожаловалась на свои страхи Болотнице, та дала ей странных чёрных бусин и велела пришить на повязку*. А ещё поручила охранять её Топляку.       Это странное существо обитало в трясине неподалёку. С виду оно напоминало человека, но словно не настоящего, а грубо вытесанного топором из болотного пня. Брусничка так его и прозвала: Топляк. С виду он был страшноват и к тому же не умел говорить, только издавал порой жуткое жалобное мычание, но Брусничка скоро уяснила, что вреда ей от него никакого нет, и совсем перестала бояться.       То ли Топляк знал, сколь неприглядна его внешность, то ли таково было этлино повеление, но без нужды он к девушке не приближался, просто вылезал из трясины и шёл следом, стоило ей собраться прочь со двора. Брусничка не возражала, хоть и не слишком-то понимала, зачем ей нужен провожатый, если у неё теперь есть этлов оберег. Но совсем иначе она стала думать после того, как однажды Топляк прогнал с тропы тигра, а в другой раз ловко увёл её через топь от ракшасов. С той поры Брусничка смотрела на Топляка куда благосклоннее. Между ними даже завязалось что-то вроде приятельства. Порой, шагая по лесной стёжке, Брусничка принималась шутить и беседовать с ним, как с настоящим парнем, плела ему обережки из травы, украшала уродливую голову веночками. Топляк не противился, только помумукивал что-то своё, тихо и добродушно. Одно было плохо: Топляка боялись животные, и потому его нельзя было брать с собой ни доить коз, ни к курям.       Завершив дела на дворе, Брусничка принималась за работу в избе: раздувала очаг и готовила похлёбку из корней рогоза или пекла драчёну**. Иной раз Болотница загодя говорила ей, каких принести трав, и, воротившись под вечер домой, варила ароматное зелёное пиво. Дым от очага тогда растекался по болоту, затягивал каждую низинку, ложился густым туманом над гладью лесных озёр, и Брусничка вздыхала, вспоминая, как отец говорил про такие вечера: «Болотница пиво варит, жди жары…»       А когда на мир опускалась тьма, наступала самая важная пора: за работу Болотница платила ответом на любой вопрос. Спросить можно было о чём только душа пожелает, но за ночь всего один раз. Сперва Брусничка печалилась, что так мало: вопросы теснились в голове, и все до единого важные, каждый жжёт, точно уголёк в башмаке. Как выбрать, о чём спросить вперёд? А выбирать надо. После, уж узнав всё, что жгло, и натешившись всем, что тревожило любопытство, Брусничка сама дивилась своему прошлому нетерпению. Работай себе прилежно, и узнаешь ответ на каждую загадку, увидишь любую тайну земли.       Только раз Болотница не захотела ей отвечать. В тот вечер Брусничке вздумалось узнать, кто таков Топляк, и откуда он взялся. Поджав губы, старая этла посмотрела на девушку в упор и спросила сварливо: — Оно тебе точно надо? Многие знания — многие печали, не пожалеть бы потом. И Брусничка не стала упорствовать, тем более что на прочие свои вопросы она всегда получала ответ.       В первый вечер она спросила о родителях: как-то живут, здоровы ли, не слишком ли печалятся о своих пропавших детях? Болотница подняла на стол широкое корыто, плеснула в него водицы из колоды и принялась помешивать её берёзовым веником, напевая: «Ты скажи, вода, расскажи, вода, где была-текла, да что видела…»       Поверхность воды подёрнулась рябью, потом разгладилась, и Брусничка увидела в ней родную избу, скудно освещённую лучиной. На долгой*** лавке сидела матушка за прялкой, а рядом лежало её собственное незаконченное рукоделие. «Не убрали, — подумала Брусничка растроганно. — Значит, ждут.» Тут подошёл отец, сказал матери строго: «Опять слёзы льёшь? Лучше б помолилась. Даст Маэль — вернётся девка домой. Хватит сырость разводить, спать пора», и задул свет.       На другой день, едва дотерпев до положенного срока, Брусничка долго не могла решиться, о ком же спросить. По уму, так Ивень ведь ей не чужой человек, родной брат, да и расстались они сильно нехорошо. Надо бы вперёд о нём побеспокоиться. Но словно какой-то противный голосок нашёптывал у Бруснички в голове, что этот нефырь**** и без её забот из любого болота сухим вылезет. Зато о том, что сталось с Ивором, было вовсе не известно. Жив ли, сумел ли вернуться домой? Наконец, решившись, Брусничка спросила о нём. В ответ вода показала тесную, тёмную клетушку без окон. Ивор спал, лёжа на лавке. Выглядел он похудевшим и бледным, на шее у него была какая-то подмокшая кровью повязка, но главное — стало ясно, что парня подобрали люди. Кто-то ухаживал за ним: перевязал рану, укрыл старым тулупом, оставил рядом кружку с питьём… Вздохнув, Брусничка пообещала себе, что спустя несколько дней непременно попросит у Болотницы показать ей Ивора ещё раз.       Наконец, на третий вечер пришёл и черёд Ивеня. Увидав его отражение в корыте, Брусничка сперва аж рассердилась. Вот за что эдакому прохиндею — да столько удачи? Волнуешься за него, переживаешь, а он сидит себе, горячую похлёбку из горшка наворачивает! И горница-то вокруг него чистая, беленькая, и одёжа на нём новая, диковинная… Только после Брусничка рассмотрела, что лицо у Ивеня всё в рубцах, а глаза затянуло белёсой пеленой. Едва он доел, в горницу вошли два чёрных чешуйчатых змея. Один длинной палкой, похожей на ухват, оттолкнул Ивеня к стене, а другой забрал посуду. — Охти, — прошептала Брусничка испуганно. — Это что ж, Ивень теперь у змеев в неволе? Кормят-то они добро, да потом, поди, как чуток потолстеет, сразу и съедят… — Глупости, — сказала Болотница, разбивая изображение метлой. — Змеелюды дураками не питаются. Хоть, может, иной раз и следовало бы. Тут Мара, выглянув из своей колыбели, тихонечко спросила: — Мамочка, а откуда эти змеелюды у нас завелись? — С неба упали, радость моя, с неба, — ласково откликнулась Болотница. — Из чужого мира. — А зачем они? Пускай бы обратно к себе на небо шли. — Раз Творец допустил, чтоб они к нам попали, знать, зачем-то Ему понадобились. Одному лишь Мастеру ведомо, что за нити Он заправляет в стан. Наше ж дело — следить, чтобы не было в мировом полотне прорех, чтоб не путались нити в нём и до срока не рвались…