Золотая Змейка

      Обвыкнувшись в доме Болотницы, Брусничка понемногу, исподволь превратила его в подобие человеческого жилья. Из камней и глины, что натаскал Топляк, сложила печурку, полы застелила плетёными из рогоза половиками, а окошко занавесила собственным платком. Раздобыв неведомо где топорик, Топляк вытесал для неё стол и грубые лавки. Одного только этлы не позволили: украсить оконницы и дверь оберегами от недоброго глаза и тёмных сил. Но и без этлова дозволения Брусничка тайно нарисовала угольком в красном углу Небесное Око и каждое утро кланялась ему, осеняя себя охранными знаками. Вот и сей миг, затеяв пироги, она прежде всего шепнула над подошедшим тестом «Озари Маэль» и очертила над квашнёй пальцами, собранными в щепоть, круг, пересечённый крестом. Малышка Мара, шаловливо хихикнула, а потом, изобразив на личике преувеличенную серьёзность и даже от притворного усердия высунув кончик языка, передразнила её жест. — Ыгы-ага, — строго промычал Топляк. — Уыыы аа. С некоторых пор Болотница стала позволять ему входить в дом, но не дальше матицы*, так что он сидел теперь перед дверью на нищей** лавке, и плёл что-то странное из сухой болотной травы. — Вот ещё, — ответила ему Мара, капризно скривив губки, — будет тут всякий пенёк мне указывать, что этле делать вместно, а что — нет. А ну кыш отсюда, неотёсок! — Ы, уа, — угрюмо буркнул Топляк, поднялся с лавки и вышел вон. — Зачем его обидела? — с укоризной заметила Брусничка. — Нехорошо. Топляк нас с тобой от любого зла охраняет, и в доме всегда что надо починит, и дровишки в печи горят, что им наколоты, и камни, из которых печь, им принесены. Но маленькая этла вовсе не чувствовала себя виноватой. — Раз такой обидчивый, пускай топает к себе в болото. Да и болото, кстати, не его, а моё. Захочу — вовсе выгоню вон. Больно он тут нужен, пень скрипучий. — Он, может, и пень, а душу имеет живую. И правильно понимает, над чем смеяться не след. И вообще, над квашнёй ссоры затевать — хуже не придумаешь, тесто не взойдёт. — Это у тебя не взойдёт. А я этла, прикажу, и взойдёт, как миленькое. Брусничка, нахмурившись, сложила руки на груди крендельком и сказала: — Этла, значит? Ну и сиди себе тогда без пирогов. Голубые глазёнки Мары распахнулись во всю ширь, ротик округлился. Несколько мгновений она с изумлением разглядывала дерзкое существо, вздумавшее ей перечить, а потом спросила: — Как? Неужто не станешь печь? — Испеку, да только угощать стану лишь тех, кто умеет себя вести: силой впустую не бахвалится, друзей моих почём зря не обижает. — Прикажу, так и угостишь, — заявила Мара, тряхнув кудрями. — Приказывай, на здоровье. Только я тебе не придорожная трава, а человечья дочь, и слушаться супротив своей воли никого не обязана. Мара насупилась, губы её задрожали от обиды. Уж очень ей не хотелось уступать простой человечке, пусть та и была кругом права. Но пирогов отведать весьма хотелось. Откликаясь на мысли маленькой этлы, воздух вокруг налился тяжёлой влажной духотой, словно накануне грозы. Брусничка сжалилась и сказала примирительно: — Ну, а будешь умницей и повинишься перед Топляком, сделаю для тебя самый вкусный пирог, с мёдом и малиной. Однако виниться Мара не собиралась ни за какие пироги. Топнув босой ногой, она закричала: — Вот ещё! Пусть сперва назад человеком станет! Теперь настал черёд Бруснички удивляться. — Он — человек? — Так только, по названию. А по сути своей пень болотный и есть. Отец ему запретил к плотнику в ученичество идти — он и не пошёл, хоть сам желал учиться, и дар к делу имеет. Отец повелел жениться на девушке, которую он никогда в глаза не видал — он ту, с которой прежде миловался, оставил и побрёл исполнять отцову волю, словно деревянная чушка. Как же, почтительность к старшим, верность традиции! На него мама наложила проклятье истинного облика: пока настоящим человеком не сделается, нечего ему выглядеть, как человек. — Ой, — только и смогла вымолвить Брусничка. А Мара, почуяв, что некому её урезонить, добавила дерзко: — Да и ты тоже хороша: толкуешь тут мне о человечьем праве свободной воли, а сама коза козой. Люди за свою жизнь перед богами отвечают и идти должны туда, куда сердце зовёт, а не туда, где еда в корыте насыпана. Какой же ты человек? Вот, погляди! Вытащив из угла Болотницыно волшебное корыто, Мара плеснула в него воды из ведра, подтащила за руку Брусничку. Та заглянула внутрь — и отпрянула в ужасе. С блестящей водяной поверхности на неё вместо человеческого лица глядела самая настоящая козья морда: мохнатая, длинноухая, с мокрым носом, раздвоенной верхней губой и жидкой бородёнкой! Даже не отерев рук от муки, Брусничка бросилась из избы вон. Злые Марины слова обожгли её, точно крапива, которой стегала в детстве за проказы старая бабка: не так больно, как стыдно. Верно говорят, что этл всегда правду покажет. Почему она ушла с Болотницей, бросила брата в беде? Почему не стала искать пропавшего Ивора? Утешилась тем, что видела их живыми в зеркале вод, заботу о них чужим людям доверила, а сама осталась жить там, где тише да удобнее. Где всё, как дома, только что куры размером покрупней. Думать не надо, тревожиться не о чём не надо, ну, а Мара хоть и подбрасывала порой хлопот, так дитя ведь, вещеё да капризное, но дитя… А она сама что? Почти взрослой себя числила, а в поступках оказалась не так-то и разумна. Спрашивала у Болотницы о чудесах мира да о землях чужедальних, а о том, как ей домой воротиться, не спросила; о том, как можно брата из змеиного плена вызволить, не полюбопытствовала ни разу. Как есть, коза: пригнали хворостиной, доют да стригут, а ей и ладно, лишь бы кормили в срок. Подумав, Брусничка твёрдо решила, что нынче же попросит у Болотницы, чтобы та отпустила её домой: поработала — и будет, пора честь знать. А коли не отпустит Болотница добром, придётся без дозволения уйти, самой дорогу через топи искать. А что козья морда отросла, так оно, конечно, неприятно, но ничем ведь не мешает. Придётся, видно, к бабке Кабанихе сбегать: она, может, ведает, как такое проклятье избыть… Вдруг Брусничка заметила Топляка. Тот сидел на кочке у самой воды, грустно повесив свою корявую, обросшую мхом голову. — Ты не сердись на Мару, — сказала ему Брусничка. — Глупенькая она ещё. — Э-эх, — отозвался Топляк почти по-человечески и ссутулился ещё больше. Поглядев на его уныло согнутую спину, Брусничка как-то сразу встрепенулась и даже рассердилась слегка. — Нечего вздыхать, — заявила она решительно. — Ты всё правильно ей замечание сделал. И впредь на себя кричать не дозволяй: ты работник, а она — пигалица ещё. — Я а-у, — ответил Топляк. — О-аа ааина оть. Иногда Брусничке вдруг начинало казаться, что она понимает Топлякову неясную речь. Вот и сей миг ей подумалось, что она уловила смысл его слов. — А коль знаешь, так чего пятишься, будто в чём виноват? — воскликнула она. — И что с того, что Мара хозяйкина дочь? Тем более должна она разуметь, кто ей добро делает, и уметь благодарной быть. — Маа эа, не еоек. Ы- эй э овня… — Тьфу… Эдак ты скоро совсем задеревенеешь! Знать своё место — оно, конечно, хорошо, но ведь надо и уметь за себя постоять. Сидишь вечно, как пенёк… — А ы фсё оаеша, ак оза. Ога уэ ас-тут, — обиженно пробубнил Топляк. — Какие такие рога? Нет у меня никаких рог! — Брусничка испуганно провела ладонью по лбу. И с некоторым трепетом ощутила под девичьей повязкой два твёрдых бугорка. — Охти мне, этого только не доставало… И она, не выдержав, захлюпала носом, закрыв лицо рукавом. Рядом зашуршало и заскрипело, а потом по Брусничкиному платку сверху словно поскребла корявая ветка: это Топляк поднялся с места, подошёл и принялся утешать её, гладя по голове: — У оы? О-оые ожки, аенькие. — Да, — всхлипнула Брусничка, размазывая слёзы по шерстяным щекам, — тебе-то легко говорить… А мне… Ладно замуж не позовут, но как бы вовсе с хутора вон такую не погнали… — Е оонят. Ы о-ая. — Да только кто об этом знает? — Я. Я наю. Ы мне и ак наишься. Отому то обая и мелая. И ожки у тебя асивые. — Это вы, парни, все так говорите. А в жены выбираете посмазливее, да чтоб не бодалась. — А я ы еа ыал, — сказал вдруг Топляк. — Э о-оишь? Брусничка уставилась на него удивлёнными глазами. Лицо Топляка вдруг сделалось больше похожим на человеческое, словно кто-то попытался высечь из бревна личину, и образ, изображённый на ней, был Брусничке знаком. Вот только она никак не могла вспомнить, кто этот человек, и назвать его по имени. По-своему истолковав замешательство девушки, Топляк сгорбился, повесил нос и снова стал похож на причудливую корягу. Брусничка поспешила заверить его: — Не прогоню. Я же вижу, ты парень хороший. А что с лица вот такой… Ну, бывает. Я ведь знаешь, как раньше думала? Тот — груб, этот — глуп, другой — из себя не басок… Всё кого-то особенного ждала, тех же, кто рядом ходил, не замечала. А перестали подходить — и вовсе принялась на них злиться, насмешничать. Ну, а они-то, ясно дело, от меня прочь, да к другим поближе, к тем, что смотрят поласковее. Я уж и надеяться перестала, что пойду когда-нибудь с отцова двора. А тут вдруг появился один парень… Ты не думай, я ему ничего не обещала. Просто вот подошёл он ко мне сам, позвал за молодыми в следок встать. И ведь как раз таков, о каком я прежде мечтала: собой пригож, обходителен… Ведь пошла бы я за него, коли позвал бы. А так нельзя. Понимаешь? Я после того, как Мара мне о тебе рассказала, призадумалась. Красавицей-то я сроду не была, да и дурная слава в сундуке не лежит, по дорожке бежит. С чего это он вдруг ко мне привабился? Может, это родители наши меж собой сговорились, а ему хошь иль не хошь — иди, милуйся? Только видать, не суждено нам быть вместе. Развела нас судьба в разные стороны: я тут кукую, а он и вовсе где-то на болоте. А я б теперь его спросила прямо, без околочностей… Топляк от этих её слов вдруг пришёл в волнение, принялся лопотать о чём-то своём, но так сбивчиво и непонятно, что Брусничка развела руками и удивлённо покачала головой: — Ты говори потише. Так я не разберу. А Топляк не отступался, продолжал твердить своё: — Уика! Эо-а, и-о! У-аа? О-ои, а эа! О-оиа эа ааоаа, — и он принялся тянуть Брусничку за подол запона к болоту, настойчиво указывая руками-ветками то на себя, то в самую топь, то на жилище Болотницы. И тогда Брусничке пришла в голову счастливая мысль: — Так ты знаешь, где Ивор? Топляк в ответ закивал изо всех сил и постучал кулаком по груди. Брусничка схавтила его за руку и настойчиво заглянула ему в глаза. — Топляк, миленький, ты же на болоте все тропки знаешь! Отведи меня к нему, будь ласков! А я за то в долгу не останусь, вызнаю у Болотницы, как тебе человечий облик вернуть. Топляк на мгновение замер, призадумавшись, потом вздохнул тяжко и ответил: — Э, ао… Брусничка обняла его за шею и от всей души поцеловала в шершавую щёку.