Золотая Змейка

      Брусничка шагала следом за Ивором, внутри кипя от возмущения и обиды. Ладно этлы: Болотница хоть изругала почём зря, однако впрямую со двора не гнала, сами они с Ивором ушли. Но свои-то, люди, те, которых считала роднёй! На хуторе с наступлением темноты, как обычно, заперли все двери. Этому Брусничка не удивилась. Ей и прежде случалось, вернувшись с вечёрки заполночь, стучаться в окно. Младшие братцы охотно впускали её, ожидая взамен гостинцев. Вот и теперь стоило Брусничке постучать, старший из них, Олеш, приоткрыл на волос ставню и спросил тихонько: — Кто здесь? — Это я, Брусничка! Открой дверь, я тебе пряничка дам. Деревянная створа со скрипом сдвинулась ещё на пару перстов*, в щель выглянул любопытный детский глаз. Но, едва разглядев в свете Луны измазанную болотной жижей фигуру, паренёк отпрянул обратно, в сонную избяную темноту, и захлопнул окно. — Отвори, Олешек, — взмолилась Брусничка, — это я, я домой вернулась… — Уходи! Ты не Брусничка. Сестра две седмицы тому в Девичьей купели утопла, — отозвался решительно Олеш. — Чего шумишь? — спросил отец недовольным, осипшим со сна голосом. — Там нежить. Брусничка тут же услыхала торопливые шаги, скрип внутренней ставни, вдвигаемой в скобы и шорох чего-то тяжелого по полу. Видно, не надеясь на крепость засовов, к двери подтащили тяжёлый сундук. А потом стало очень тихо. Заплакав с досады, Брусничка кинулась было снова стучать, но Ивор удержал её и сказал: — Не надо. Всё равно ведь не отворят. Был он при этом так спокоен, словно не случилось ничего особенного или ужасного. — Как же? Что теперь делать? Разве они не видят, что это я? — бормотала Брусничка в отчаянии, даже не надеясь услышать ответ на свои вопросы. Однако Ивор и тут отозвался: — Они думают, ты умерла и пришла из болот потому, что тебя не предали чистому огню, как положено. Пойдём-ка теперь до Кабанихи. Она ведьма, значит, сумеет различить, что мы с тобой живые, как все добрые люди. Глядишь, и другим об этом растолкует. — Ох, боюсь, она нас даже на порог не пустит. После прошлого-то разу… — Тогда пойдём ночевать в Ивеневу халупу, если её ещё не сломали. В такую пору лучше быть под крышей, при живом огне и под защитой Маэлева Ока. А то как бы и впрямь на наш с тобой запах не пришла какая-нибудь нежить с болот. Брусничка вздрогнула и согласно кивнула. Теперь они молча шли по той самой стёжке, по которой совсем недавно, погожим вечером, с песнями, в окружении весёлых друзей и подруг, провожали к Крапивной горке Ивеня с молодой женой. Как всё переменилось с той поры! За две седмицы, прожитые Брусничкой у Болотницы, Око высушило землю. Деревья обронили лист, пожухла трава. У обмелевшей водьи ветер шевелил звонкие стебли рогоза, вытрёпывал из созревших початков пух. Бесприютно и страшно было в лесу. И никто не ждал Брусничку дома, за надёжными стенами у очага, не вслушивался с надеждой в её шаги. Ивенев шалаш стоял на прежнем месте и даже годился для ночлега. Хвоя у него на крыше, правда, малость пооблетела, но под лапником скаты были на совесть уложены дранкой и промазаны глиной. А внутри сыскались охапка соломы, пустой горшок для воды, огниво, огарок свечи, мешочек с сухарями и одеяло из козьих шкур. Надёжно зашнуровав полог на входе, Ивор с Брусничкой сжевали по сухарю и устроились под одним одеялом на соломе. Долго они лежали тихо и неподвижно, прижавшись друг к другу, но сон не шёл. Брусничка то и дело принималась вздыхать. Наконец, Ивор не выдержал: — Ты чего? Спи уже, тут безопасно. — Не могу. Думки гложут. Вишь, как жизнь-то обернулась, — прошептала в ответ Брусничка. — Я бедного Ивеня всё ругала и в лицо и заглазно, шлындрецом** да лодырем звала. Зипун ему штопать отказалась. А сама вот теперь в его шалаше ночую, его сухари ем. Впору поклониться бы ему за добро, да только приведётся ли ещё свидеться… А рядом были — не берегли друг друга, блага своего не ведали просто от того, что рядом родня. Знаешь, ведь мы с Ивенем на свет появились в один день. Из одного рожка кормились, в одной люльке спали, да и после были сильно дружны. Всюду вдвоём бегали: и на репище, и по малину, и коз пасти. Напроказим, бывало, вместе, а потом ответ перед батюшкой тоже вместе держим. Весело нам жилось в ту пору, и друг за дружку мы всегда стояли горой. — С чего же тогда между вами кошка пробежала? — Да так… Как батюшка начал Ивеня с собой в лес брать, чтобы к мужской работе приваживать, враз понеслось: подай ему, принеси, за ним прибери, прекословить не смей, да во всём уступи, он же парень, защитник, работник, будущий хозяин, а я так, девка-дура. Раз мы с Ивенем затеялись что-то шумно болтать за столом, а батюшка за то на нас осерчал. Ивеню он прикрикнул — и только, а мне — ложкой в лоб да из-за стола вон. И так пошло во всём: нашкодим равно, а наказание мне больше. Наработаем равно, а молодец — один он. Ему и на ярмарку с отцом можно, и в ночное с друзьями, а мне — только в бабий кут*** да за прялку. И мать ещё всё пришёптывала: ходи тихо, держи себя скромно, помни, что доля твоя бабья, смиренная… И уж так мне всё это казалось обидно, что начала я брата кругом дразнить да задирать. Ну, а он-то тоже в долгу не оставался. Бывало, даже доходило меж нами до кулачков. Но за такие дела батюшка нас обоих без разбору, поровну плетью вразумлял, так, чтоб потом пару дней на лавке ровно сесть не могли. — И что, помогало? — полушуткой спросил Ивор. Брусничка вымученно улыбнулась в ответ: — Не очень. Ивень-то тоже строптивым подрос. Отец ему слово — он в ответ десять, отец за плётку — он лук за спину и в лес бегом… Батюшка уж сколько ругался, что выставит неслуха вон со двора, да только это всё пустое. Нельзя хутору без справного охотника. Батюшка-то у нас в последние круги глазами сильно ослаб: ловушки там поставить или распахать полосу ещё может, а на болото ему лучше одному не ходить. Да и с луком он давно уж не так ловок, как Ивень… Был… И Брусничка снова вздохнула тяжело и печально. — Не горюй, — сказал Ивор, ласково обнимая её и притягивая к себе, — найдётся твой брательник, не таковский он, чтобы пропасть ни за грош. Хочешь, сходим завтра посветлу к Девичьей купели? Может, что узнаем. Брусничка сперва кивнула, и только потом сообразила спросить: — Ты домой-то, к родне, пойдёшь? — Надо, — сказал Ивор серьёзно, но не слишком радостно. — Пойду, только не так, как ты к своим. Это у вас на хуторе одна малышня да батя подслеповатый. На Соболиной горке если примут за нежить, могут и стрелами утыкать. — И как же нам с тобой быть? — спросила Брусничка растерянно. Только теперь до неё дошла вся неприглядность их с Ивором положения. После того, как они оба сгинули на болоте и две седмицы не показывались среди людей, ни один хутор не пустит их на порог. Прежде кто-то из старших и знающих должен подтвердить, что они — настоящие, живые люди, а не болотная нежить, присвоившая себе облик погибших в трясине. К кому идти, коль Кабаниха, припомнив обиду, откажет им в этой милости? Однако рассудительный Ивор и тут знал, как быть. — В Неречинскую идти надо, — сказал он уверенно. — Там при крепостице божий дом поставили, чтобы каждый, у кого есть нужда, мог прийти и просить милости у Небесных Помощников. А служат при нём всякие знающие люди, говорят, даже маги, так что никакое зло туда проникнуть не может. Вот и надо идти им кланяться, чтобы в торговый день нас вывели перед народом и объявили во всеуслышание живыми и чистыми. — Это тебе можно в божий дом, — сказала Брусничка грустно. — А мне лучше даже не соваться. — Это ещё почему? — Потому что у меня рога да козья морда. Ивор ласково погладил её ладонью по щеке: — Что ты, Бруся. Нет больше никакой морды. И рогов тоже нет. Ты как стала мне про Ивеня рассказывать, всё и исчезло. А я уже забыть успел, какая ты на самом деле красивая. — Ой ли, — тут же едко заметила Брусничка. — А как же та, с которой прежде миловался? — Ну вот… Сама-то ты как мне про меня же говорила? «Не думай, я ему ничего не обещала». Вот так и я со Светланкой: обещать ей ничего не обещал, просто с вечёрок провожал, присматривался. — И посватался бы? — Была мысль. Пришёл с тем к отцу, а он мне с ходу: «Хорошо, что ты сам о женитьбе заговорил. Есть у моего старинного друга Горыни Крапивника дочь на выданье, самое милое дело будет теперь нам с ним породниться.» Я ему давай толковать, что другую в мыслях держал, а о том кто такова Горынишна, знать не знаю, а он в ответ: «Я ж не злодей какой, чтоб родного сына неволить. Ступай приглядись, познакомься. Сроку тебе до Щедреца, а там пойдём к Крапивникам сговариваться об откупе.» — И ты послушался? Взял да и пошёл знакомиться незнамо с кем, а милую свою забыл? — возмущённо воскликнула Брусничка. Ивор кивнул с самым серьёзным видом: — Пошёл. А куда было деваться? У меня отец, если вдруг что, не плетью вразумляет, кулаками. Брату моему старшему за прекословие так врезал, плечо обломил. После сам жалел, что посреди сенокоса работника попортил, да только сожалениями руку назад не приставишь: срослись кости криво, а рука у Стояна высохла, потеряла силу. — Ишь как… Так значит, ты и теперь только от того со мной вожжаешься, что боишься отцовых колотушек? — Нет. Теперь я своей волей так решил. Мила ты мне, сердце у тебя доброе. Ты меня жалела, даже когда я был пнём безъязыким, говорила со мной, как с человеком, защищала от Мариных проказ. А сколько мы с тобой на пару разных хлопот да забот перемыкали****? И всегда друг на друга во всём полагались. Я теперь про тебя точно знаю, что ты и в беде не бросишь, и работы не забоишься. Это поважнее, чем вместе на вечёрках по лавкам сидеть. Или я не прав? Брусничка промолвила задумчиво: — Прав. Вечёрки — это так, баловство. Но мне, знаешь, привыкнуть надо к тому, что ты — это и есть Топляк. Я когда с тобой у Змеиного подворья познакомилась, думала, ты… ну… из тех, про кого моя матушка говорила «справный жених». Такие к настоящим славницам миловаться ходят, не к попрешницам и ёрам***** вроде меня. Перед Ивором Собольком мне надо было всегда себя помнить, держать нрав в узде, чтобы не осрамиться, жениха не отпугнуть. А Топляк — тот был парень простой, да и не жених вовсе. Перед ним мне ни к чему было выёживаться, пряничную куклу из себя корчить. — Понимаю, — усмехнулся Ивор. — Я ведь к тебе в первый раз тоже с насторожкой подошёл. Мне всякой ерунды про тебя дружки наболтали: что и дерзка, и на руку скора, и за обидным словцом в кошель не лезешь… Я даже задумался: как к такой подступиться? Подошёл — а ты девка как девка, ничего особого: губы бантиком, ленточки в волосах. Глаза растопырила и рада-радёшенька, что позвали за молодыми в следок вставать. Такую помани замуж — враз на руки запрыгнет. Ну, это я тогда так думал, пока ничего о тебе толком не знал. Мне тоже было непросто привыкнуть, что ты вон какая на самом деле: и диким курам коромыслом грозишь, и этловой дочке окорот дать не боишься. Брусничка посмеялась про себя: знал бы Ивор, как она трусила поначалу диких кур и робела Болотницы с Марой! А вслух сказала: — А как же вышло, что ты Топляком заделался? И как там жил, на болоте? Я думала, Топляк — это какой-нибудь давно утопший бедолага, что обретается в трясинах, а этлам служит. — Я и сам не знаю в точности, от чего это вышло. Когда у Девичьей купели грохнуло, я даже на ноги вскочить не успел. Меня так оземь приложило, что сразу дух вон. Очнулся — а вокруг твари толпятся, каких не во всяком страшном сне увидишь: сами голые, волосатые, из пастей зубищи тигриные торчат, космы мочалом, рожи страшные, как у ракшасов! Да то и были ракшасьи дети. Один из них мне вцепился зубами прямо вот сюда, — Ивор осторожно потёр ладонью рубец на шее. — Я уж думал, всё, сей миг увижу оба ока Пресветлого Маэля, но тут раздался голос, будто строгая тётка сказала: «Тьфу, тьфу, изыди, вражье семя! Нет вам моего дозволения!» И уроды исчезли, как сквозь землю провалились, а я остался. Сижу посреди топи, в башке звенит, из раны кровь рекой, и вокруг никого. Ну, думаю, загрызть не загрызли, а всё одно придётся пропадать. Только теперь долго. Потом смотрю — прямо по воде, через самую топь, идёт ко мне старая баба: седая, простоволосая, и нос крючком. Я тогда ещё не знал, что это сама Болотница пожаловала. А она глянула эдак строго и говорит: «Отвечай быстро и без утайки, что лучше: быть живым или быть человеком?» Я перетрусил не на шутку, говорю: «Уж лучше живым.» А она мне: «А как жить надо: по правде или по велению сердца?» И так зыркнула жутко, что я едва сам в болото не сиганул. Однако подумал, что если отвечу, как ей нравится, может, в живых оставит, и сказал: «По правде.» А она как плеснёт мне в лицо болотной жижей да как закричит: «Вот и живи тогда нелюдем да служи мне по правде, пока человеком быть не научишься!» И от той грязи рана у меня сразу закрылась, да только я сам деревянным стал. Оно, конечно, неплохо: не болит нигде, и в болоте не утонешь. Но ведь и людям в таком виде нельзя показаться на глаза. А Болотница поселила меня в малой избушке посреди болот и давала разные поручения: то где сходить людям сети порвать, то рыбаку лодку перевернуть, то тропинку через топь с места сдвинуть… Я ходил, делал, хоть на душе от тех дел было тяжко. Только во сне и видел себя снова человеком. — Во сне? — перебила его Брусничка. — Так вот почему мне зеркало вод тебя человеком показывало: ночью, во сне, ты им и был! — Да, это так. А потом я взмолился Болотнице, чтобы поручила какую ни есть работу, но такую, чтобы людям не вредить. Она и сказала: «Будешь тогда охранять мою ведьму. Всюду за ней ходи, следи, чтобы с её козьей башки ни один волос не упал. Да смотри, не справишься — вовсе в трясину гнить посажу!» Ну, а мне уже было всё едино: ведьма или не ведьма, козья башка или нет, главное — человек живой. — А когда ты догадался, что я — это я? — Да сразу. Ты ж всегда со мной болтала, про себя рассказывала, про братьев своих, про Крапивную горку… Да и Мара тебя часто по имени звала. Брусничка почувствовала, как щёки её становятся горячими и красными. Вот уж не всё из того, что она болтала с безответным Топляком, следовало знать Ивору, её жениху! Но вдруг разговор их прервался самым неожиданным образом. Полог на входе в шалаш резко дёрнулся, словно кто-то искал входа внутрь, а потом снаружи раздался недовольный голос Ивеня: — Эй, вы там! Кого ракшасы принесли? Отворяй, да поживее!