Золотая Змейка

В то утро, когда на «Тахале — 1» шли последние сборы и прощальные посиделки, у развилки между скотьим прогоном к жилым хуторам и тропой на Кабанью горку появилась подозрительная ватага: десяток крепких, угрюмого вида парней. Одеты они были, словно лесные ходоки, но на пути через лес не пели и не пересмеевались между собой. За плечами каждый нёс добротный самострел, а замыкающий вёл в поводу двух низкорослых лошадок с поклажей: лопатами, жердями, еловым лапником, сетями, обшитыми похожими на листья бурыми тряпками и пучками настоящей листвы… Перегородив жердями, ветками и сетью отворот на малую тропу, чужаки принялись копать ловчую яму поперёк скотопрогона. Работали быстро и тихо, без шуточек и разговоров, обычных для лесных хуторян. Вынутую из ямы землю кидали на рогожу и оттаскивали подальше, за поворот тропы. Когда яма углубилась за два человечьих роста, на дне укрепили заострённые колья, сверху накрыли ловушку тонкими прутьями, застелили лапником и присыпали землёй. Затем, повинуясь указаниям своего старшего, отошли к водье и так же безмолвно, почти бесшумно стали готовить место под стоянку. Очень скоро в кустах вырос заслон, надёжно скрывший пришельцев от любого постороннего взгляда. Лошадок один из ватажников отвёл поглубже в лес и остался стеречь их. Ещё один устроился отдельно от прочих, у корней старой ёлки, чтобы следить за берегом. Остальные, схоронившись за заслоном, улеглись на лапник, завернулись в буро-зелёные плащи и замерли неподвижно. Теперь даже самый внимательный глаз не заметил бы, что возле третьего шлюза станции «Тахал — 1» притаились чужаки. День миновал без единого лишнего движения или звука в стане людей, только менялись в очередь дозорные у ёлки да пастухи при конях. Свечерело. Отпылало закатом небо, над водой поднялся туман. Отшумели и стихли дневные птицы. Наконец, на болота спустилась ночь. Дождавшись, чтобы око Девы Луны выглянуло из-за леса, дозорный пришёл к своим и легко коснулся плеча одного из ватажников. Тот, мигом стряхнув с себя сон, сел, обвёл глазами пустой берег и спросил шёпотом: — Что, Серый? — Пусто, — отозвался дозорный и добавил со вздохом: — Слышь, Даян, может, мы зря всё это затеяли? День прошёл, а никаких змеев не видать. Может, их тут и вовсе нету? — Не хочешь ждать — проваливай, — спокойно отозвался Даян. — Да не, я не к тому. Просто Ивень этот подвеянный… Всяк знает, что он на весь удел первый дурень и враль. — Может, и враль. Но в княжьей кузне ему серебра отсыпали точно не за враки. Дозорный задумался. — Ну… Так-то да. Я сам видал, он давеча в кабаке гулял на серебришко. И за что этой босоте ракшасьей удача прёт? Даян усмехнулся. — Удача? За дурость, Серенький. А денежка — за змеиную чешую. — Дык я ж им тоже носил! — воскликнул Серый обиженно. — Едва дали по медяшке за штуку! — Тише, — поморщился Даян. — Ты где чешую брал? — Собирал в топях, за малой водьёй. — В том-то и дело. Собирал. Твоя чешуя — это так, на украсы, она больше медяшки и не стоит. А мы нынче вот за чем пришли. Даян вытащил из-за пазухи шнурок, на котором висела зацепленная за две маленькие дырочки полуруглая пластинка величиной с ладонь. Поверхность её блестела в лунном свете, как новая серебряная монета. — Будто это не на украсы, — буркнул Серый недоверчиво. Даян снял шнурок с шеи, уложил пластину на землю, а потом крепко ударил по ней хозяйственным топориком. Пластина не погнулась, не покоробилась. На блестящей поверхности не появилось даже царапин. Серый одобрительно прицокнул языком. — Видишь? — шепнул ему Даян. — Это как с зубаточьим панцирем: крепка, потому что снята с живого змея, не в воде валялась. Ладно, иди уже спать. А то неизвестно, когда… Вдруг Серый, беззвучно ахнув, ткнул пальцем в сторону водьи. Даян обернулся. У берега, блестя в лунном свете иссиня-чёрной чешуёй, стоял змеелюд. Плоская башка ещё одного виднелась над спокойной поверхностью водой. Миг спустя Даян с Серым уже тормошили спящих товарищей, и Даян чуть слышным шёпотом раздавал приказы: — Самострелы готовь. Зря болты не трать, цель туда, где чешуя мельче. Вы двое, на тот край. Тишком, не топочите! Пускай змеи отойдут от воды. После выходим и тесним их к яме. Всё, ходу! Змеелюдов было трое. Поднявшись из воды на берег, они вели себя неосторожно, как на прогулке: видно, привыкли, что на суше у них нет врагов. Ни один даже не вздрогнул, когда Даян посвистом дал ватажникам сигнал начинать охоту. Загонщики затрубили в рога и вышли на берег, отсекая добычу от воды. Оказалось, что, в отличие от ухов, лесных зверей и даже лихих людей, змеелюды не боятся ни шума, ни огня. Они не заметались при виде факелов, не сделали попытки прорваться назад к воде, не бросились наутёк. Даже ходу не прибавили, только покосились на странных чужаков и продолжили идти своей дорогой, как раз к заготовленной для них ловушке. А загонщики побрели следом, с музыкой и огнём, словно дружки на дурацкой свадьбе. То, что слишком хорошо начинается, редко заканчивается добром. Змеи благополучно миновали поворот на Кабанью горку, и наверняка вошли бы в скотопрогон, но их окликнули. За завалом стоял ещё один змей. Он что-то громко шипел по-своему, указывая лапами в сторону ловушки. — Бей! — скомандовал Даян. В воздухе просвистели первые болты. С ходу убить или хотя бы сильно поранить никого из змеелюдов не вышло, лишь одному из них повредили колено. Остальные болты бесполезно ударились в прочные пластины на спинах и хвостах двух крупных змеев, прикрывших собой и раненого, и того змеелюда, что предупредил своих об опасности. До поры прикрытые от неминучей смерти, те вдвоём принялись разгребать ход к Кабаньей горке. Заслонявшие их змеи тоже не теряли времени зря. Обернувшись вновь, они направили на людей маленькие самострелы, с виду похожие на безобидные игрушки. Но болты из этих игрушек полетели далеко и точно. — Под руку ему цель! — крикнул Серый. И тут же сам рухнул на землю. Змеиный болт пробил ему грудь, скрытая под тормальским тряпьём кольчуга не спасла. А всё же и змеиные самострелы взводились не за миг. Ватага охотников, поредев на трёх человек, подобралась к змеям вплотную. Дальше пошла потеха. Прикрывая своего раненого, змеи отмахивались от нападающих и разряженными самострелами, и короткими тесаками, и мощными ударами хвостов, но против копий сделать ничего не могли. Одно мешало людям взять их в кольцо и добить: плотная засека из сухого валежника и молодого подроста, которая не позволяла свернуть со стёжки скоту хуторян, не пускала в обход и человека. Как ни крепка была чешуя, одному из змеев сумели глубоко поранить бок. Он упал на тропу, истекая тёмной кровью, но в тот же миг под лапами его родичей поддался завал. Уцелевший змей схватил на закорки собрата с пробитым коленом и помчался прочь. За ним, заполошно свистя и шипя на весь лес, бежал мелкий и худосочный пришлый змейчик. В азарте люди с радостными воплями кинулись следом, но где им было догнать чешуйчатых… Змеи неслись по изрытому кабаньими копытами косогору шибче коней. — Стреляй, уйдут! — крикнул Даян. Никто его не услышал. А беглецы уже достигли маленькой халупки на четырех столбах, торчавшей на взлобье. С одного удара высадив дверную защёлку, крупный змей забросил внутрь свою ношу, впустил следом тощенького змейчика и принялся взводить самострел. Ватажники встали, боясь соваться под выстрел. «Дурачьё, — подумал Даян. — Надо добивать подранка да уходить. Ну-ка, как он там?» Змей на развилке лежал неподвижно, но был ещё жив. Прислушиваясь к его хриплому дыханию, Даян осторожно приблизился, ногой оттолкнул в кусты выпавший из змеиной руки тесак, затем наступил на саму руку с длинными острыми когтями и с опаской заглянул в морду поверженному врагу. Янтарно-жёлтые глаза змея бессмысленно таращились в небо. — Эй? — негромко позвал Даян и притронулся к змеиному глазу. Палец встретил плотную и прозрачную преграду. Вертикальный зрачок за ней шевельнулся. В тот же миг на затылок человека обрушился страшный удар змеиного хвоста.       Болотница стояла посреди узкого, заросшего лещиной овражка и, сложив руки крендельком на груди, сосредоточенно разглядывала землю перед собой. Насупившаяся, недовольная Мара топталась рядом, то и дело подёргивала мать за юбку и ныла: — Мам… Ну мааам… Ну пойдём уже, а? Ну проклюнется здесь ручей — и что? Не сегодня ведь, правда? — Вот именно, — ответила ей Болотница. — Не сегодня. Пока не разверзлась хлябь, самое время подумать о том, куда потечёт эта вода. — Да пусть течёт себе, куда хочет. Хоть в Марь! Жалко, что ли? — Пойми, милая: и вода, и сила, готовая прийти в мир, могут многое изменить. Направишь поток к болоту — вода в нём поднимется и затопит сухие острова. Где тогда станут жить приболотные люди? — Пускай убираются в Раздолье, к братцу Долу! — А что станут делать лоси и дикие куры? Куда уйдут косули, лисы и барсуки? Когда новое появляется, старое уходит, это закон. Но от перемен мир должен становиться богаче и лучше. В этом смысл жизни и служение нашего народа… По макушкам деревьев прокатился свежий ветерок, и ветки орешника раздвинулись, открывая узкий лесной коридор. В овражек кубарем скатился смуглый остроухий мальчишка. Мара радостно захлопала в ладоши: — Исти! Как здорово! Юный хранитель улыбнулся ей, но вместо того, чтобы устремиться к подруге, подошёл к её матери и осторожно спросил: — Тётушка Болотница, правда ли, что охотиться без нужды нельзя? — Верно, милый. Всякий должен брать лишь то, в чём нуждается для поддержания жизни. — И свободные волей тоже? — Свободные в особенности. Если живое существо слишком долго лишено необходимого, в его тонком теле скудеет колодец воли, иссушая прежде колодцы сердца и разума. — А если кто-то хочет забрать себе больше, чем ему требуется? — Жадность постепенно разрушит колодец страсти такого существа, погасив прежде и разум, и сердце, и волю. Существо, больное жадностью, поглощает без меры, но не знает счастья и удовлетворения. — А если из-за жадности одного существа погибнут другие? — Так ещё хуже. Отнявший без крайней необходимости жизнь другого существа разрушает собственный корневой колодец. Такой несчастный будет жить в тоске, испытывать беспричинные страхи и недоверие к миру, но не почувствует, когда истинная опасность приблизится к нему. — Значит, если мы видим, что кто-то хочет убить другого из жадности, надо остановить его! — живо и радостно воскликнул Ист. — Вовсе нет, — спокойно поправила его Болотница. — Свободные волей потому и свободны, что вправе сами творить свою судьбу. Зачем хранителям вмешиваться? Наше дело — заботиться о том, чтобы ткань мира не рвалась. — Как же это делать, если нельзя вмешаться? — огорчённо сказал Ист. — Люди хотели пострелять змеек, но у тех самострелы лучше, и они постреляли троих людей. Я хотел запретить им убивать друг друга, но они не слушаются! Они меня даже не заметили! Тётушка Болотница, они же на твоей земле, запрети им! — Не вижу причин, — промолвила Болотница равнодушно. — Они творят собственные судьбы, но не вносят разлада в ткань мира. — А что вносит? — полюбопытствовала Мара. — Лишение свободных права выбора, а ведомых предназначением — возможности исполнять волю Творца. Вот что разрушает ткань мира. Заметив того, кто творит подобную вероятность, мы обязаны предупредить его и призвать остановиться. — А если он не послушается? — спросила Мара хитро. — Тогда остановить. Властью, данной нам Творцом Миров, без сомнений и колебаний. Понял ли ты, юный хранитель? — Кажется, да, — вздохнул Ист. — Пойду-ка я на Кабанью горку, хранить ткань мира… — Ой, Исти, и я с тобой! — закричала Мара. — Я тоже хочу хранить змеиков! Можно, да? Мам, можно? Ну мааам… Пока Шоша, Назифа, Тэсса и Фтисая боролись за свои жизни на поверхности, Ксаш спокойно спал в своём жилом блоке под водой. Во сне ему виделись дивные болота Тахала с мягким илом на дне, нагретые солнцем и поросшие камышом. Он лежал в мелкой тёплой воде, обнимая Хэтси, пахнущую так сладко, умопомрачительно красивую… И не было в его сне ни Хиссура, ни Шенна, на который надо лететь, ни отчётов… Ксаш притронулся языком к аккуратному ушку Хэтси. Она обернулась и сказала встревоженно: — Ксаш! Ксаш, проснитесь! Ксаш вздрогнул и открыл глаза. Самая настоящая Хэтси трясла его за руку, испуганно повторяя: — Ксаш, Ксаш! — Что тебе нужно? — нелюбезно шикнул он, натягивая одеяло на уши. Хэтси наяву была так же прекрасна и пахла так же восхитительно, как во сне, только здесь-то как раз были и Хиссур, и приглашение на Шенн, и дурацкий отчёт. Напуганная его суровым тоном, Хэтси побледнела и отпрянула, но не ушла. — Касш, не сердитесь, простите, что тревожу вас. Нам так нужна ваша помощь! — «Нам»? Это кому же? — Тэссе. Шоше с Назифой. Мне, — Хэтси посмотрела ему в глаза с мольбой. — Поймите, это очень важно и очень срочно. Девочки в опасности: они на поверхности, и на них напали тахи! — Разве это не повод обратиться в отдел безопасности? — Ах, нет! Пока Решхатт выполнит все положенные по инструкции процедуры, девочек просто убьют! — Так, Хэтси, у тебя ровно две минуты. Если ты за это время не скажешь ничего дельного, я просто выставлю тебя вон. Время пошло. — Нужен кто-то умеющий действовать быстро и хорошо знающий тахов. Это, конечно, вы: вы разведчик, и так ловко вычислили того таха в вентиляции… Неужели отвернётесь и продолжите спать, когда вас умоляют о помощи? В благодарность я раскрою вам настоящую тайну Тахала, ту, о которой никогда не расскажут Шэммиш и Хиссур. — Хм… Пожалуй, убедила, — Ксаш вскочил было, но тут же снова натянул на себя одеяло: близость Хэтси всё-таки слишком взволновала его, в клоаке было неспокойно. — Отвернись, дай одеться. Хэтси просияла и поспешила исполнить его просьбу. Однако заметила: — Ксаш, миленький, поскорее… — А вот с этим у нас могут быть проблемы. Без кси-брони из меня плохой бегун, а моя, как ты знаешь, пришла в негодность. — Пустяки, — сказала Хэтси решительно, — наденете мою. И нам не придётся далеко бежать: у аварийного шлюза ждёт мотовездеход.