Worst birthday

С каждым днём просыпаться становилось всё тяжелее. Было физически невыносимо просто открыть глаза, заставить себя встать и пойти выпить утренний кофе с Джонни, как они делали обычно. Тяжело было зайти в комнату Джехёна и шутливо украсть его лосьон, притворяясь, будто ничего не произошло; уплетать еду за обе щёки вместе с Чону и Марком, ластиться к Тэилю, точно преданная коала, дразнить Юту своими дурацкими шутками и обсуждать с Тэёном плотный будничный график. В какой-то момент эта тяжесть подкралась настолько незаметно, что он даже не успел осознать, как глубоко увяз. Как такое вообще могло случиться? Он ведь искренне любил всё это. Он – Хэчан, который, казалось, был рождён для того, чтобы стать певцом и айдолом; мальчишка, чья мама когда-то тоже пела; фанат Майкла Джексона до мозга костей, – вдруг всем сердцем возненавидел свою деятельность. И ладно бы дело было только в пении… Каждый взгляд в зеркало превратился в изощрённую пытку. Он мог подолгу всматриваться в собственное отражение, тщетно пытаясь разглядеть в глубине зрачков хоть каплю прежней жизни. Проходя мимо вестибюля компании, он невольно косился на огромное зеркало и не узнавал человека напротив. Появилось стойкое, пугающее ощущение, будто внутри него просто щелкнули тумблером, переключив в другой режим, как какую-то игрушку вроде Базза Лайтера. Еда больше не приносила радости. Пение не дарило прежнего восторга. Видеоигры стали пресными и скучными. С тех самых пор его существование сузилось до двух полярных состояний: либо он как сумасшедший истязал себя тренировками в зале, либо неподвижно лежал в своей комнате, часами гипнотизируя потолок. Ему не было грустно. Нет. Просто… его отключили от питания. Наступила абсолютная, звенящая пустота, в которой его больше ничего не интересовало. Ни-че-го. Всё вокруг изменилось: его жизнь, восприятие реальности, собственное тело и растоптанная самооценка. Даже его любовь к Марку… она тоже стала какой-то чужой, сломанной. Донхёку больше не были приятны его поцелуи и объятия. Напротив, под пристальными, полными беспокойства взглядами Марка он чувствовал себя глубоко некомфортно. Это вызывало зуд, похожий на подкожную чесотку. Хотелось грубо оттолкнуть его и выкрикнуть в лицо, чтобы он наконец перестал пялиться. В пятницу утром он почти осознанно скинул руку Марка со своего плеча – сделал это не резко, но вполне ощутимо. Марк тогда лишь нахмурился, но с расспросами лезть не стал. В субботу, во время отработки хореографии с Dream, эта глухая внутренняя агрессия прорвалась наружу – и он жестоко обидел Ченле. Тот вместе с Джисоном по привычке дурачился в перерыве, заражая всех мемберов хорошим настроением. Вот только Хёка этот чужой смех откровенно бесил. Его раздражала их несерьёзность. Бесило, что они тратят драгоценное время вместо того, чтобы исправлять ошибки. Он ведь чётко видел, что у Ченле раз за разом не получается связка в начале припева, но младший вместо работы над техникой предпочитал играть. – Чонло-я, вместо тебя на сцене что, кто-то другой будет танцевать?! – Голос Хэчана покрылся плотной коркой льда, заставив всех присутствующих замереть. Стоявший рядом Ренджун осторожно потянул его за рукав, умоляя остановиться, но Донхёка уже несло. – Мне не нравится, как коряво ты двигаешь коленом во время первого припева. Научись уже быть хоть немного серьёзным! В зале воцарилась мёртвая тишина. Ченле болезненно прикусил губу и низко опустил голову, а Джено укоризненно выгнул бровь, пристально глядя на Хэчана. В этот момент Донхёку следовало бы извиниться и перевести всё в шутку, но внутри него что-то окончательно перегорело. Наоборот, ему казалось: если он прямо сейчас не выдаст порцию злости, все поймут, что он сломался. Заметят, что внутри него осталась лишь выжженная пустыня и он потерял способность чувствовать даже гнев. Хёк мысленно усмехнулся. Так даже лучше. Пускай отстанут. Пускай наконец увидят, какой он мерзкий, эгоистичный отморозок, не заслуживающий ни капли чужой любви. Поэтому он пошёл до конца: – Что вы все так на меня уставились?! Делать больше нечего, кроме как дурака валять? Джено-я, взгляд попроще сделай, у нас обиженок в группе и без тебя хватает, – он пренебрежительно кивнул в сторону Ченле, а затем резко смахнул ладонь со своего предплечья. – Рен, я тебе не ребёнок. Хватит держать меня, я тебе не сыночек и не младший брат. Лучше бы своей жизнью занялся. Хватит цепляться за меня, как за спасательный круг. Ты вообще в курсе, как сильно меня бесят такие люди, как ты? Вы же самый отвратительный тип: нерешительные, неуверенные в себе, никчёмные мямли. Иди цепляйся за Джемина, а меня больше не трогай. Эти слова, а главное – скрытый в них ядовитый подтекст, буквально выбили весь воздух из лёгких Ренджуна. Он попятился назад, как выброшенная на берег рыба, и разбитым, полным неверия взглядом уставился в нечитаемую темноту глаз Хэчана. У них был секрет. Один глубокий, личный секрет на двоих, который Ренджун когда-то доверил только Хёку. Он открыл ему свою самую уязвимую, слабую сторону: признался, почему его сердце начинает бешено колотиться в присутствии Джемина и почему по ночам, когда одиночество становится удушающим, на глаза наворачиваются слёзы. Ренджун в самых страшных кошмарах не мог представить, что Хёк использует это против него. Он поверить не мог, что тот самый тёплый, уютный, понимающий Хэчан способен оказаться… таким ублюдком. Обида полоснула по сердцу настолько остро, что у Ренджуна мгновенно повлажнели глаза. Он резко отвернулся, не желая демонстрировать свою слабость тому, кто только что растоптал её грязными ботинками. – Эй, иди остынь, – от стального, угрожающего тона Джемина вздрогнули все, кроме Донхёка. – Мы все прекрасно поняли, что ты не в духе. Так что завязывай выливать на нас своё дерьмо. Выйди и приведи мозги в порядок. – Запихни свои нравоучения себе куда поглубже, Джем. А я и так ухожу, –Хёк лениво обвёл презрительным взглядом притихший зал, подхватил свой рюкзак и вышел, с силой захлопнув за собой дверь. В репетиционной повисла тяжёлая, звенящая тишина. Ченле без сил опустился на пол у стены, уткнувшись лицом в колени. Это было слишком жёстко. Его мягкий, любящий Хэчани-хён никогда не был таким жестоким… Джисон тихо сел рядом, ободряюще похлопав друга по спине. Джемин со свистом выдохнул и опустился на стул, судорожно откручивая крышку бутылки с ледяной водой – в горле мгновенно пересохло, а в зале стало невыносимо жарко, несмотря на вовсю работающий кондиционер. Джено, который в отсутствие Марка негласно оставался капитаном Dream, решил, что оставлять это так нельзя. Он рванул следом, надеясь догнать Хёка. Парень промчался по длинным коридорам мимо музыкальных студий, спустился на лифте вниз, проверил кафе на первом этаже и главный холл – пусто. Хэчан словно растворился в воздухе. Джено прекрасно понимал, что Хёк перегнул палку. Он видел яростную обиду Ренджуна, беззащитную грусть Ченле и едва сдерживаемый гнев Джемина. Но тогда… почему его собственное сердце так болезненно сжималось от тревоги именно за Донхёка? Он выудил из кармана мобильный и судорожно нажал на вызов контакта «Чокобол». «Абонент временно недоступен». Хэчан и раньше мог игнорировать звонки, когда спал, был занят или часами рубился в приставку. Но полностью отключать телефон… это было не в его правилах. Почувствовав, как внутри разрастается холодная паника, Джено набрал другой номер. Спустя пару мучительных секунд в трубке раздался щелчок. – Марк-хён? Ты свободен? Подготовка к камбэку Dream тем временем шла на износ: непрерывные записи треков для нового альбома, бесконечные изнуряющие хореографии, примерки и обсуждение концепта клипа. Сил не оставалось ни на что. Приходя поздно ночью в общежитие, парни буквально замертво валились на кровати, даже не раздеваясь. Благо менеджер Dream был невероятно чутким человеком – он никогда не уходил домой, пока лично не убеждался, что вся группа плотно поужинала. Поскольку Хэчан официально жил в общежитии NCT 127, его вместе с Марком после общих тренировок увозил отдельный стафф. Но если в компании с хёнами Донхёк вёл себя просто прохладно, то рядом с Марком наступал настоящий ледниковый период. Он перестал приходить в его комнату перед вторым сном, больше не садился с ним на соседние сиденья в машине и полностью игнорировал любые сообщения. Хёк делал всё, чтобы не оставаться с лидером 127 наедине. Он шёл на контакт только на публике, при менеджерах или других мемберах. А если их вдвоём высаживали у дома, Донхёк тут же упрямо заявлял, что ему нужно вернуться в агентство ради «дополнительной практики», лишая Марка даже призрачного шанса на разговор. Его бесило абсолютно всё, и эту глухую, удушающую ярость он методично вымещал на тренажёрах и паркете. День за днём. Вот уже четвёртые сутки подряд он до умопомрачения прогонял хореографии своей группы, всего юнита NCT и даже чужих коллективов. Но этого было мало. Физическая боль не заглушала мысли. Сознание продолжало лихорадочно работать. Нужно было ещё больше нагрузки. Пот катился градом, застилая глаза, мышцы рук крупно дрожали от истощения. Когда в плейлисте на телефоне включился случайный выбор, из динамиков загремели тяжёлые биты взрывной Chain. Донхёк сделал судорожный вдох и попытался встать в позицию, но тело отказалось подчиняться – движения были ломаными, неточными. Он… забыл. Забыл хореографию. И именно той песни, во время промоушена которой когда-то сидел на стуле из-за сломанной ноги. Он вспомнил, как просто сидел в стороне, пока остальные мемберы до седьмого пота учили рисунок танца, оттачивали синхронность и выкладывались на максимум. А он тогда сидел в углу и эгоистично плакал, как маленький ребёнок, требуя к себе жалости из-за какой-то травмы. Он ведь всегда так делал. Всегда спекулировал на их сочувствии, отчаянно выпрашивал чужую любовь и стремился быть абсолютным центром вселенной. Всегда только он. Эгоистичный, избалованный ублюдок… – Блять! – Донхёк со всей силы пнул стоявшую на полу пластиковую бутылку с водой. Она с грохотом отлетела на несколько метров, разбрызгивая капли. – Блять, блять, блять! После той безобразной сцены в зале он видел Dream только на официальных графиках. На следующий день Ченле прислал ему короткое сообщение, от которого Хёк долго смотрел на экран пустыми, безжизненными глазами: «Хён. Я не злюсь и не обижаюсь на тебя. Что бы ты ни говорил, ты всегда будешь моим самым любимым братом…» Как? Как этот мальчишка умудрялся прощать такие страшные вещи с такой лёгкостью? Смог бы он написать это, если бы узнал, что в самом начале, когда группа только сформировалась, Хёк искренне ненавидел Ченле, считая, что тот незаслуженно занял чьё-то место? Нашёл бы он в себе силы улыбаться, если бы Донхёк признался, как задыхался от глухой, ядовитой ревности каждый раз, когда Марк уходил играть с Лэ в баскетбол? Стал бы он называть его братом, зная, что Хэчан всегда считал его незрелым, глупым ребёнком и обесценивал любые его подростковые проблемы? И самое жуткое заключалось в том, что весь этот масштаб собственного уродства Хёк осознал только сейчас, перечитывая это чистое, лишённое злобы сообщение. Все эти годы он просто искусно притворялся. Нацеплял маску озорного макнэ, заботливого хёна и идеального сына. И вот результат. – Сука! – в припадке невыносимой душевной агонии он рванул провода, скидывая тяжёлые звуковые колонки на пол, и с размаху швырнул свой телефон прямо в зеркальную стену. Гаджет с хрустом врезался в стекло. С разбитой поверхности на него сквозь паутину трещин смотрело искажённое, чёрное отражение его собственной расколотой маски. Он всегда был монстром, прячущимся под глянцевым фасадом. Просто настолько сильно вжился в роль, что на какое-то время сам поверил в собственную человечность. Настолько заигрался, что позабыл свою истинную, гнилую природу. – Ли Донхёк, какой же ты, блять… ублюдок, – хрипло выдохнул он. Но его многочисленные чёрные клоны в трещинах зеркал лишь безмолвно и равнодушно наблюдали за ним, констатируя этот очевидный факт. Внезапно осознанная правда ухнула куда-то вниз, увлекая за собой почву под ногами и вышибая остатки кислорода из груди. Ему… ему было жизненно необходимо убираться отсюда. Прямо сейчас, иначе он разнесёт этот зал к чёртовой матери. Нужно уйти туда, где нет ни единой живой души. Ни одного знакомого лица, ни мемберов, ни дотошных менеджеров, ни плачущих родителей. Туда, где будет абсолютно тихо… туда, где наконец-то наступит покой. Дрожащими от слабости руками он подхватил с пола толстовку на молнии, натянул кепку по самые брови и на неслушающихся, ватных ногах направился к выходу. Почему в глазах так резко потемнело? Почему грудную клетку стянуло стальным обручем? Воздух… Ему катастрофически был нужен глоток свежего воздуха. Кое-как добравшись до окна в конце коридора 9-го этажа, он судорожно распахнул створку и прислонился спиной к прохладной стене, жадно хватая ртом сквозняк. Мимо него по своим делам продолжали беззаботно сновать стафф и трейни. Он стоял посреди этого оживлённого муравейника абсолютно один, внезапно и чётко осознав: он здесь чужой. Монстрам не место среди обычных людей. Их удел – вечно оставаться в тени, не отсвечивая. Он медленно, цепляясь за перила, спустился по запасной лестнице вниз. Но стоило ему толкнуть тяжёлую заднюю дверь и выйти во внутренний двор агентства, как воспалённый слух отчётливо уловил ядовитый, вкрадчивый шёпот, идущий из глубин его собственного разума. «Проваливай, ты не достоин дышать со мной одним воздухом», – шипел голос Ренджуна. «Было бы намного лучше, если бы тебя вообще никогда не было в этой группе…» – вторил ему холодный тон Тэёна. «Ты ужасен, хён. Больше никогда не возвращайся сюда», – вторил разбитый голос Лэлэ. И финальным, сокрушительным ударом прямо в подсознании набатом загремело: «Мне искренне стыдно, что я вообще когда-то связался с тобой!» – Марк. Голоса мгновенно смолкли, стоило перед ним с тихим шуршанием шин затормозить свободному такси. Хэчан механически скользнул на заднее сиденье и надломленным голосом назвал водителю адрес своего конечного пункта. Когда машина рванула с места и салон заполнил привычный, монотонный гул мегаполиса, он прикрыл дрожащие веки и опустил боковое стекло. Монстру ведь позволительно в самый последний раз взглянуть на чужую, нормальную человеческую жизнь, перед тем как навсегда исчезнуть в своих дебрях? Верно? А если и нет – плевать. Он всё равно это сделает. В конце концов, какая разница, если финал один: чудовище просто навсегда скроется в тени, и мир облегчённо вздохнёт.