И расступились воды

Отмывая грязь и кровь из-под ногтей, с лица и рук, Алфи Соломонс думает: грех прелюбодеяния всегда жил где-то поблизости, был навроде его доброго соседа, но никогда не подбирался так близко. «Прелюбодеи и прелюбодейцы! Не знаете ли, что дружба с миром есть вражда против Бога? Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу». Вражду большую развязывать ему не хотелось, но мир этот самый, суетный, со всей его красотой, строгими лацканами и шелковыми губами, был уж слишком дорог ему, чтобы отказываться. А потому, когда на порог его пекарни пришли чертовы макаронники со своими лживыми речами, пришлось немного повоевать. Они предлагали сделку, он — пистолет и дружелюбно распахнутые двери. Итальянцы никогда не слыли сдержанными и миролюбивыми, потому расстаться полюбовно у них не вышло. Доверие Томми Шелби оказалось дороже денег, отказаться от своего искушения не вышло. Даже в такой удачный момент, когда выкрутиться из натянувшегося струнами взаимодействия можно было бы легко и без лишних потерь. *** О возможной угрозе новостей он не таит, как не стал бы прятать и ножа в рукаве. Они только спешились с лошадей у ручья, остыть и умыться, когда Соломонс бросает: — На днях у меня были интересные гости, Томми. У них были, знаешь, такие чудесные шляпы и маленькие усишки, и воняли они дешевым вином и сыром. Знаком ты с ними? Томми еще — весь в скачке, которую Алфи, и впрямь проигравшись, затеял с ним сразу после основного заезда, еще разгорячен и слушает вполуха. Можно сказать, даже раздосадован сверх того: хоть раз, да улыбнулась удача жиду, и его лошадь копытами воды коснулась не в пример раньше. — Если бы я знал в лицо всех твоих гостей, мне бы пришлось освободить в голове целую чертову комнату под портреты. Мокрый от воды, он фыркает, алеет щеками, ищет сигареты в карманах брюк, пышет настоящим человеческим жаром. Не был бы Алфи настроен на предостерегающий разговор, обязательно уделил бы больше времени тому, чтобы его такого запомнить. Хотя и так успевает: к глубокому сожалению, сил выколоть себе глаза так и не нашел. — Шутки шутишь, Томми, и зря, — ворчит он, и, желая быть услышенным, мимолетом касается чужой белой руки. — Дарби Сабини большим чувством юмора, кажется, не отличается. Может быть, он только передо мной пытался делаться серьезным джентльменом, но должен сказать, проблем с ним ты не оберешься. И светлое лицо, конечно, заметно смурнеет. Даже жаль: раздухарившийся, цыганский король был не на себя похож, а скорее на обычного грязноногого мальчишку, очаровательного в своей простоте. — Предлагал мне деньги за твою умную голову. Но его сбережений на такой заказ не хватило: я бы очень дорого взял. Томми Шелби глядит испытующе, с прищуром, замерший и насторожившийся, как почуявший вражий дух зверь. Делает шаг к Соломонсу, в паузе поджигает-таки сигарету, которую так до рта и не донес. Спрашивает, боясь ошибиться: — У меня, думаешь, такая сумма найдется? И Алфи Соломонс был бы большой старый дурак, если бы решил обидеться за это на дорогого друга. Он приближается к нему без страха и тычет грубым пальцем в чужую грудь, обжигающую под тонкой сорочкой: — Даже если нет, тебе я, так и быть, предоставлю ссуду. И это первый раз, когда в жидовских глазах Томми Шелби отчетливо видит собачью преданность. Она непроста: пес, которому прилетит по хребту, может и вцепиться хозяину в руку, особенно дворовой, не домашний, но ей хочется верить. А самое дорогое — то, что Алфи Соломонс это свое слово в ладони ему кладет легко и беспечно-открыто. *** Другой первый раз для Томми Шелби случается, когда все его сны занимают новые проблемы, оформившиеся из небытия во внушительную смуглую задницу. Очевидно, Алфи Соломонс посмотрел в будущее через свои волшебные очки, потому что оказался оказался охерительно прав: Сабини не собирался ни договариваться, ни шутить, объявляя войну всему цыганскому семейству. Откровенно говоря, это здорово подрывает дух. Подрывает настолько, что приходится тратить запасы опиума, а потом и вовсе отправляться в дорогу. Семья Шелби — хоть и единое целое, но к слабостям Томми не привыкла, нельзя здесь сказать не то и признать, что ему нужны идеи и еще одна свежая голова. Нельзя дать слабину. Алфи Соломонс же звание приближенного оправдал, и спину его отвернутую прикрыл еще раньше, чем хоть слово сказал. А потому дорогая машина Шелби к позднему вечеру прибывает в Кэмден. Тормозит у знакомого дома и долго скрипит дверями в неуверенности, как и хозяин, не зная, для чего сюда так торопливо примчалась. Через открытое окно пыхтит сигаретным дымом. И кому-то снова приходится быть первым, ведущим и понимающим: — Если тебе очень нужно, я попрошу Мазель принести подушку. Спать прямо в машине вредно для спины и для моих старческих нервов, знаешь, но если так хочется, то надо хоть облегчить немного ее страдания. И это, как всегда, подкупает. *** Быть всегда самым мудрым и глядящим наперед — прекрасное чувство, Алфи Соломонсом выученное наизусть. Не то, чтобы он дальновидно караулил знакомые фары из окна своей спальни, но шума мотора ждал со дня на день, зная, что такой глыбообразный человек, как Томми Шелби, в один день искусится его честной протянутой рукой и захочет на нее опереться. Может, дружбу водить — не его талант, но старая добрая верность — еще в цене. Потому они оказываются в деревянной раме почти той же картины, что и раньше: пышет очаг, догорают остатки ужина, в бокалах переливается ром. Все серьезное уже обсуждено. Скупыми словами и редкими взмахами рук Томми Шелби обличил свои опасения, которые Соломонс развеял. Войны не избежать, но война не станет победоносной для херова итальянца. В этой внушенной уверенности и в алкогольных парах, Алфи видит, мускулы непоколебимого цыгана расслабляются, и сам он растекается по креслу даже чуть мягче, чем тогда, после охоты на уток. Но молчит. Снова молчит, чертов жадный мальчишка, жалеющий для дорогого друга хотя бы единого доброго слова. Может, в этом молчании и суть, и Бог, и благость, и благодарность, но этого недостаточно, охуительно недостаточно. И потому, когда наступает время отправляться в постель, Алфи хрипит уже слабо могущему доверять своим ногам Шелби: — Мое радушное гостеприимство — штука ценная, ты знаешь, приятель? Обращается к нему на понятном обоим языке, как ему кажется, а Томми фыркает и ведет бровью. Бросает откровеннее, чем планировал: — И чего же оно стоит, Алфи? Можешь назвать свою цену. И Алфи называет. Называет: мнет в кулаках лацканы пиджака, волочет гибкое тело на себя и целует алый росчерк рта, который снится ему как в кошмарах, так и в самых чудесных снах. Борода колет и раздражает гладкую кожу, похабный язык на вкус — как ром, табачный пепел и неистовый грех. Все случается мокро, настырно, жадно. Соломонс забирает долги с процентами. Обрываясь, Томми упирается лбом в чужой морщинистый лоб, жарко дышит в горящее лицо и негромко смеется. — Кажется, ты здорово продешевил, мой дорогой друг. А у Алфи в ушах звенят церковные колокола.