И расступились воды

Многие радости и многие печали ждали Алфи Соломонса на пути к клетке с врагом. По заветам Господа его следовало бы расцеловать в обе щеки и отпустить, дав в дорогу вина и хлеба, и почтенный господин, каким Соломонсу хотелось себя считать, так бы и поступил, не будь его сердце разбито на тысячу и один осколок. Этот последний, лишний, как раз и окажется в чужом обугленном сердце: такая фантазия оказалась единственной, что вызывала внутри движение. — Иоанн в своем послании говорил: «Кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идет, потому что тьма ослепила ему глаза». Так вот, приятель, кажется, и я тоже ни черта не вижу. Алфи тяжело опускается на замусоренный пол своего подвала, звенит бутылкой об бетон, смотрит в темноту перед собой, находит тускло поблескивающие черные глаза, в которых отражается одинокая свечка. Дарби Сабини без своего чудесного платка и без шляпы, замызганный и худой оборванец, обреченно выдыхает в ответ на его слова. — Был бы я на твоем месте, хотел бы узнать, почему меня все-таки убьют. Хотя и сам бы догадался, будь передо мной такой же мелкий шлимазл. К тому, чтобы все-таки спуститься в свой подвал, Алфи долго и упорно готовился — пил, что было мочи. Как бы ни говорили о нем на улицах Кэмден-тауна, как бы ни хаяли его выточенное из камня сердце, а прийти и пустить беспомощному пулю в лоб, принести тело в жертву своим гневу и ярости делом простым никогда не бывало. Сабини разлепливает обезвоженные, спекшиеся губы, чтобы бросить: — Может, выстрелишь, и тогда расскажешь? У мертвых тоже есть уши. И Алфи усмехается. Сначала мелко щерится, потом хмыкает, а потом раскатывает по полу сухой горох смеха истерического, горячечного, уставшего. — А ты все-таки послушай. *** Не прошло и месяца с их последней встречи, как Алфи Соломонс пообещал себе навсегда распрощаться с грехами и замолчать до их искупления, если снова увидит Томми Шелби живым и в здравии. Никто не ждал того, что случилось: его молчаливые молодые люди охраняли покой на скачках, цыганский король расхаживал, сверкая лезвием в модной кепке, в окружении своей свиты, лошади неслись, а через минуту то самое лезвие окропилось кровью густой и горячей — хоть в этом басни об итальянцах оказались правдивыми. Алфи успел лишь увидеть, как черный бок машины сверкнул и укрылся в дорожной пыли. И тогда прозрел, тогда увидел, прочувствовал, как корни знакомого чувства, обвившие его легкие и кишки, стиснулись кругом, как промелькнули перед глазами все моменты. Он не узнал, какой на вкус была последняя сигарета, которую Томми выкурил, не узнал, как жестка была земля в его могиле, заботливо вырытой врагом, не узнал, как ярко на обратной стороне век его вспыхнуло чужое испещренное лицо, чужие глаза, смотрящие с преданностью и жадностью, но узнал зато, как уши вспарывает крик человека, который, к собственному сожалению, так и не умер. Узнал, как все еще дышащий по чьей-то наглой воле мертвец умеет в живого вцепляться, чтобы не упасть с лошади и добраться-таки до города. Узнал, каково быть поглощенным чужой злостью и облегчением, каково быть выжранным — не испитым, выжранным — до дна поцелуем. Узнал, какая ноша на плечах Томми Шелби заставляет его слизывать капли чужой крови со своих губ и смотреть так невыразимо пусто при этом. Узнал, каково это — медленно оседать от слов: — Я женюсь. У меня… У меня будет наследник, Алфи. Он слушал тогда, правда слушал — о Грейс, об ирландской армии, о том, как все вышло. Запомнил только бесконечное «должен», повторившееся не меньше сотни раз, и конец: — Семья для нас — всё. Прости. Тебе лучше уйти. А потом уехал. Уехал, без энтузиазма давя на педаль газа, все надеясь, что его остановят. Но никто его не остановил. *** — Каково, а, господин Сабини? Этот поц три дня после встречи со старухой с косой едва ли не ходил под себя, ластился, как вшивый кот, а потом объявил — женюсь! Наследник! — снова смеется, уже почти пьяно, делает новый глоток. — Я его, сына собаки, холил и лелеял, а теперь он и эта ирландская шлюха рассылают приглашения на свадьбу. И меня не забыл, — впивается пальцами в волосы, проглатывает вставший в глотке комок, — как забыть дорого приятеля? Алфи знает, что Дарби Сабини сейчас не с ним. Дарби Сабини насрать, что он чувствовал, когда пришлось содрать с себя кожу всезнающего добряка в волшебных очках и оказаться разбитым перед неожиданной правдой, когда пришлось сделать первый честный вдох и признать, что Томми Шелби может обойти и его. Признать, что он уже его обошел. Дарби Сабини все это волнует не больше, чем грязь на ботинках — Дарби Сабини молится, чтобы умереть честным человеком и попасть в рай для макаронников, оказаться среди проституток, оружия, вина и пасты. Но ему придется слушать, и именно потому, что мертвецы не рассказывают сказок. — Знаешь историю об озере Мерра? Вот таким я стал — как иудеи, которых повели в пустыню. Там им, скитающимся, встретился оазис, полный горькой воды. Господь повелел Моисею опустить в воду крест и сделать ее сладкой, но вместо этого мудак решил жениться и воспитать наследника, а иудеев оставил умирать от жажды. *** Осаженный и пустой, оставшийся наедине со своим разбитым хрустальным замком, Алфи Соломонс не сразу понял, что к чему. Просто не смог понять: все еще видел босоногого мальчишку, улыбающегося одними глазами, чувствовал твердое колено под рукой и никак не мог составить одно с другим в единый пейзаж. А потом решил, что прозрел — к большой своей печали. Разозлился, рассвирепел, до конца прочувствовал, каково быть отвергнутым и каково осознавать свою незначительность. Даже подумал: умри Томми Шелби в своей могиле, как добрый и храбрый малый, все было бы лучше. Алфи Соломонс заказал бы ему лучшие похороны во всей Британии и навек остался бы в трауре. Алфи Соломонс бы скорбел и свершил вендетту, открыл бы богадельню его имени и отдался бы служению, раз благословенное светлое чувство коснулось его высушенных внутренностей. Был бы хорош, порядочен, положителен. Ярость затмила Алфи глаза, как свет полуденного солнца, заставила жмуриться и рушить все живое вокруг себя. Ярость заставила его отдать приказ своим добрым парням и усадить Дарби Сабини, как главного виновника всего акта, в клетку. А потом на смену ярости пришло отчаяние. *** — Я долго думал, как оказался здесь. Ведь сначала все было как? Светило солнышко, голубело небо, ухмылялся он. А потом появились тучи, блядские макаронники и она. И я, представляешь, просто не успел опомниться, как начал землю рыть носом, лишь бы найти Томми Шелби в этой ебучей пустыне. Я так… Боялся? Что из-за тебя его пристрелили. Как свинью, прямо там, в грязи. И думал, что вижу его мысли, лучше всех все наперед знаю. А теперь… Чертов Томми всегда молчал, и потому сейчас Алфи не может построить ни одной теории, как так вышло, что он — одинок, выставлен и приглашен на чужую свадьбу. — А теперь я по-прежнему нихера не понял, но зол. И я убью тебя, Сабини, чтобы ни я, ни другие такие как ты или я не забывали, как может быть обоюдоостро опасен Томми Шелби. Сечет, видишь, и своих, и чужих. Как оказалось, отрезать пальцы мертвому все равно, что живому. Сустав хрустит под сталью с противным скрипом, разве что крови выливается меньше — она уже никуда не течет. Алфи Соломонс хоронит тело Дарби Сабини за болотами своего дома, а важным людям рассылает подарки. В список важных попадают, конечно, и Шелби. *** Полли трогает рукав Томми и шепчет ему на ухо: — Алфи Соломонс отказался приехать. Передал цветы и подарок. И в момент, когда с коробки падают ленты, а в камне на отрубленном пальце Дарби Сабини отражается свет люстр, Томми Шелби коротко и уважительно выдыхает. Грейс прикрывает рот одной рукой и отворачивается, бледнеет. Алфи Соломонс в этот момент потягивает ром в своей спальне. Точно этим же он занимается, когда среди свежих новостей видит некролог Шелби Грейс спустя два с половиной года. Сквозь свои волшебные очки смотрит в окно и вновь принимается ждать. Ждать, что Моисей все же вернется и, опустив крест в воду, позволит напиться.