Черное пятнышко

***

      Сном глубоким вся изба забылась. Спали домашние и стар и млад, лишь Свирид уснуть не мог. Маялся-ворочался, а не шел к нему сон ни добрый, ни злой. То в жар Свирида бросало, то холодом сковывало. То неспокойно становилось, а то будто скучным донельзя все казалось. Одолевали голову думы тревожные, и в груди будто зверь дикий скребся. Вскочить Свирид хотел и бежать, куда глаза глядят, а и понимал — не уняться суетой напрасной.       Как засветлело небо у самой земли, поднялся Свирид да вышел вон. Решил росой все тревоги свои умыть, а вдруг тень вдали заприметил. Враз Свирид Гавру признал, и будто по лбу его щелкнули.       Ее слова в нем тревогу посеяли! Ее слова сон отгоняли. И хоть повинна она была в беспокойстве его, будто лишь одна Гавра и могла от тревоги неведомой избавить. Волос светлый пригладив, бросился Свирид со двора.       Шла Гавра с ведрами да коромыслом в сторону реки. Подивился Свирид — хвалки с солнцем красным поднимались, а Гавра ни свет ни заря уж за водой собралась. Да куда-то подальше. Не туда, где хвалки воду набирали. Свое у нее место было.       Спустилась Гавра с пригорка к воде. Взвилась пыль опосля клубами. Разбежались в стороны лягушки сонные. Подобрала Гавра юбку, краешком под кушак подоткнув, и скорехонько за работу принялась. Плеснула вода студеная. Послушно скрутившись, до самых краев ведро наполнила. Поставила Гавра то ведро на бережок и ко второму, было, потянулась.       — Утро раннее, а ты уж на ногах!       Эхом громким голос над рекой разошелся. Встрепенулась Гавра, ведро из рук едва не выронив. Из кустов на нее будто глаза кошачьи сверкнули. Узнала Гавра Свирида.       — Ох же напугал! — разозлилась она, а вдруг и рассмеялась радостно. — И ведь верно говорят, что со шкурой первой и повадки звериные хвал перенимает. Подкрался, будто рысь!       — Не хотел пугать. Услыхал, что идет кто-то, да вдруг тебя узнал, — принялся Свирид оправдываться да на ведра посмотрел. — Не рано ль за водой вышла? Солнце и луча не выпустило, петухи еще не кричали.       — Хожу я за водой ранехонько, чтоб никто не увидал да Чернушкой не обозвал. Один лишь как скажет, так тут же толпа набегает, будто дел других у них нет! А в рань такую спят все на печках да лавочках, — смолкнув, пригнулась Гавра с ведром к воде.       — А не страшно в темноте? — вспомнил Свирид о сказках, которыми дитем его еще запугивали. Он-то разного с тех пор повидал, да вот подивило его, что Гавра не страшится одна в темноте бродить. — Вдруг из тени кто выйдет да утащит?       — Ой же... Не того я остерегаюсь, кто в тени. Страшнее тот, кто посветлу ходит. И злее, — сказала Гавра, на избы хвальские обернувшись. — Вчера лишь вышла, тут на меня и налетели. Лучше уж затемно воды набрать, а там — дома схорониться.       — Всю жизнь в избе не просидишь.       — А я бы и не сидела. Ужели думаешь, что не хочется выйти да по племени прогуляться, песен послушать да ягод с подружками пособирать? Да только нет у меня подружек, а одинокому все равно, где одиночество свое коротать. — Второе ведерко на берегу оказалось. Цыкнула Гавра, юбку оправив: — Из-за пятна все. Коль не видели бы моего пятна, мне бы спокойнее было, да не могут так хвалы. Дивлюсь, как ты со мной водишься.       Вскинулся Свирид от речей чудных.       — Да не вся же ты из пятна сделана!       — А ты получше погляди!       Повернулась Гавра к нему и волосы кудрявые кверху задрала. Пусть в темноте, а все равно увидал Свирид пятно, от щеки по шее вниз спускавшееся. Не испугался. Лишь жальчее ему Гавру стало. Поминала она пятно окаянное, будто кнутом себя невидимым стегала. Не должно так!       Нахмурился Свирид.       — И с другого бока вижу: не пятно передо мной, а Гавра, хвальская дочь, — сказал он да отчего-то плечи расправил.       — Добрый ты больно, Свирид. Смелый не по делу. Али не слыхивал, что говорят обо мне — будто Хворью я помеченная.       — Нет мне дела, о чем бабы хвальские судачат. Им многого не надо, чтобы языком попусту трепать.       Подцепила Гавра ведра крюками, подняла коромысло на плечо да пошатнулась. Сжалось что-то в груди у Свирида. Враз к ней бросился, а в коромысло как рысь в добычу вцепился. Не далась Гавра, к плечу поклажу свою покрепче прижав.       — Дай помогу!       — Сама управлюсь.       — Тяжело, а тут в горку.       — Так не в первой, — выдохнула Гавра, прядь кудрявую со лба убрав. — Чего за мной увязался? Коль увидит кто, так тут же курочки заквохчат: мол, околдовала Гавра-Чернушка Свирида, хвальского сына. Столько девок красных, а он за черной волочится.       — Все равно, что подумают, Гавра. Коль не хочешь, насильничать не стану, но от слов своих не откажусь: нет мне дела до пятна твоего, — заворчал Свирид. Аж паром пыхнул. — Все тычешь на него, будто напугать меня стараешься. Не мальчишка я сопливый. Может и добрый, да на руках моих кровь рысья, на груди — шрамы от когтей звериных. Лютого мне зверя Лес назначил, а не испугался. Уж пятна твоего точно не убоюсь. — Притих Свирид грозливо.       Долго Гавра в глаза ему глядела — сомненье разглядеть пыталась, да не дрогнул Свирид. Твердо было его решение. Честно слово. Отдала ему Гавра ведра с коромыслом, голову потупивши. Хоть и привыкла своими силами обходиться, а от слов добрых да от помощи в груди что-то теплое и вязкое расплескалось. Всю дорогу с благодарностью на Свирида Гавра глядела и легко ей было на душе.       Будто не коромысло с ведрами Свирид забрал, а гору необъятную.

***

      А бабы-то хвальские закудахтали, зашептались о Свириде и Гавре-Чернушке. Не верили девы юные пересудам старух завистливых, да глаз старый хоть и слепнет со временем, а видит порой, что глазу молодому невдомек. То дров Свирид принесет, то воды. Пекла мать Свиридова хлебцы пышные, всем хвалам на зависть, и знали старухи, что хлебцы те на столе у Гавры — раз! — и оказались.       Неспроста петух перед курочкой перышками красуется. Неспроста молодчик за девой увивается. Дружба дружбой, да знали старики чем дружба такая заканчивается. У Веды спрашивали, но молчала ведунья. Лишь глаза щурила.       Куда б ни шел, каким бы делом не занимался, и вправду думал Свирид о Гавре. Дурным находил: живет Гавра в племени, а будто одна-одинешенька. Не по-хвальски то. Ничем она от хвалов других не отличалась, а уж дев хвальских так каждую за пояс заткнуть могла. То-то на нее гурьбой и бросались. По одной ведь не справятся. Умом Гавра ой же остра — как кольнет, так не в бровь, а в глаз.       — Ой, Рим-простачок. Хожу по лесу, ни одной белки не видать. Все на твою шкуру пошли! — голос в стороне послышался. Отвлекся Свирид. Огляделся.       Смеялся Глин над Римом, вновь бельчонком обзывая, да вдруг из-за угла Корса показалась. Кошкой выгнулась, когти выпустила, да так за жениха своего ответила, что зарделся Глин и, обруганный, стороной пошел.       Обрадовался Свирид мысли нечаянной и Корсу тихонько к себе подозвал. Ревниво на Свирида Рим поглядывал да дулся, будто жеребчик на выгуле. Все в плечах шириться пытался, все грудь колесом выгибал, пока Корса его не усмирила. Услышала она просьбу Свиридову так и просияла.       — Доброе дело удумал. Удружу, чем смогу, — улыбнулась Корса по-доброму. — Собрались мы сегодня на лужок сходить, к лесу который поближе. У костра погреемся да в игры разные поиграем. Приводи Гавру и сам приходи. Уж втроем с Римом в обиду ее не дадим, а там и с остальными ее подружим!       Едва солнце к земле клониться стало, пошел Свирид за Гаврой. Гнала она вместе с матерью коз под навес да все по двору хлопотала. Пучили козы глаза, кричали, языки показывая, и боками пестрыми толкались. С оравой рогатой легко Гавра управлялась. Только и щелкала прутиком ольховым.       — Чего пришел? — Обернувшись, увидала она Свирида. Послышалась строгость в голосе девичьем, да в глазах радость неуемная мелькнула.       Улыбнулся в ответ Свирид, а тут перед ним мать Гавры появилась. Замахала она руками-крылами, запричитала, на дочь цыкнув. Ухватила Свирида за руку да чуть в дом не утащила.       — Гавра! Да как же... Ой же хозяйка-негодяйка. Гость на порог, а она «чего пришел». А гость-то и хороший, и пригожий. Проходи, накормим-напоем.       Отказался Свирид от угощения, сказав, зачем пришел.       Удивившись, нахмурилась Гавра, а как вдаль поглядела, так тоска на ее лице и отобразилась. Хотелось ей на гулянья. Хотелось хоть раз выйти да с хвалами и хвалками молодыми поиграть-поплясать, словом добрым с кем обмолвиться, посекретничать, пошутить, да не таиться в избе затворницей. Тянуло сердце на лужок к хвальским юношам и девушкам, только лишь страх на месте и удерживал. Обещал Свирид, что никто ее не обидит. Слово хвальское, слово верное давал, а все равно сомнения Гавру одолевали.       Накинула тогда ей мать платок на плечи, вытолкала за ворота и наказала: гулять пока луна молоком не наполнится. Не стала Гавра матери перечить.       А на лужке за околицами хвальскими костер горел багряный, от веселья все пуще разгораясь. Сбирались к огню девы и юноши, словно птицы прикормленные слетались.       Кто по-доброму Гавру привечал, а кто зашептался по-злому. Лишь взглянули на них Свирид с Корсой, так шепот недовольный и притих. Утащила Корса Гавру к девушкам хвальским. Боялась Гавра сперва. Как зверек запуганный в стороне сидела, да не знала, кто защищать ее взялся. Уж при Корсе и слова ей никто плохого не сказал. Осмелев, завеселел зверек.       Плели девушки венки. В косы длинные цветы полевые вплетали, да парней по-всякому шутя дразнили. Через костер прыгали юноши, удалью хвастая, а тут игрища хвальские начались. Заметались хвалы парами — то ручьем по лужку растеклись, то догонять друг друга принялись. Звенел над лужком смех серебристый, пылала юность радостная. Не отходил Свирид от Гавры. Все рядом оказывался. Все к плечу девичьему прижимался.       Разбежались хвалки, а тут каждую и поймали. Угодила Корса Риму в руки. Досталась Мила Глину. Поймал Свирид Гавру, а, приобняв, вдруг и залюбовался ею. Запыхалась. Зарумянилась. Взвились волосы темные у лба, а в глазах огоньки засверкали. От цветов в косах дух сладкий пошел. Сплелись пальцы, что прутья, а не сразу и расцепились.

Ой, милый-милок, Не ходи на лужок. Околдую тебя, ух! Замилую тебя, ух! Ой, милый-милок, Добрый дружок. Свет мой ясный. Ух. Цвет мой красный. Ух!

      Потупилась Гавра стыдливо. В сторону с девушками ушла, а Свирида в бок толкнули. Цыкнул Глин, невесть откуда взявшийся. Головой недовольно покачал:       — Ох, Свирид! И почто дураку голова? Чтоб дурное удумывал.       А Свирид друга своего и не расслышал. И вправду голова его дурная сделалась. Отойдя от девушек, уселась Гавра на траву высокую. Рядом с нею Свирид опустился.       — Обидел кто?       — Нет. Призадумалась просто. — Сорвала Гавра травинку-колосок и вздохнула полной грудью. — Хорошо здесь. И будто на пятно никто не смотрит.       — Не так уж видно пятно твое.       — А ты с другого бока сядь, а то уселся, хитрый, по руку левую — то и не видать, — рассмеялась Гавра, и осерчал Свирид. Аж ноздри раздулись.       — А и сяду. Или думаешь, испугаюсь?       Все его Гавра отогнать от себя пыталась. Все пятном своим прикрывалась, да чем больше глядел на нее Свирид, тем больше красоту ее девичью подмечал. Зеленели глаза у Гавры, будто трава подсохшая, да все искрились от всполохов огненных. Волосы пушистые волной по плечам струились. Все сильной показаться Гавра пыталась, да кушак-то на талии тугой — враз и подхватил бы, лишь бы пополам Гавра не переломалась. Сам Свирид не замечал, как в глазах тех зеленых тонет, как в волосах девичьих путается. Покрылась бы Гавра вся пятном, и то б от нее не ушел. Не теперь.       — Не пугливый ты, Свирид, — протянула Гавра, колоском по-всякому играясь. — Целую рысь поймал на охоте Первой, а такой зверь редко кому дается. Не даром о том во всем племени говорят.       — А хочешь скажу тебе то, что никому не сказывал?       Кивнула Гавра, и придвинулся Свирид к ней поближе. Зашептал:       — Как привели нас, юнцов, на становье охотничье, разожгли охотники костер огроменный. С каждым из нас Пламя заговорило. У охотников-то своя ворожба, да все огнем осененная. Каждый увидал в языках пляшущих зверя своего. Рассказывали потом: кто медведя, кто оленя, кто волка признал, а я молчал, Гавра. В костре том увидал я лишь пятна черные, а больше ничего! — отвернулся Свирид, губу прикусив. — Знали все, какой след искать будут. Один лишь я ничего не понимал. Как срок настал, пошел по тропам лесным, не зная толком, куда бреду. Все молил Леса, чтобы вразумил он меня. Тогда увидел... Пятна черные, глаза медовые. Показалась мне рысь и тут же скрылась, будто никогда ее и не было.       — Как же ты отыскал ее?       — Вся тропа моя пятнами усеяна была. Черными. Понял я — то мой путь, Лесом назначенный. Так оно и вышло. Нашел свою судьбу по пятнам, — смолк Свирид и траву высокую рукой примял. Глянул он украдкой на Гавру — слушала она его, как никто прежде не слушал, а оттого еще больше говорить с ней хотелось.       Призадумалась Гавра над словами Свирида. Застрекотал на юбке ее кузнечик, и, скинув его, оглядела себя Гавра. Коснулась она кушака да вдруг платок алый достала. Вздох с губ девичьих слетел:       — Ой же не поверишь мне, Свирид. Прячу платок по углам разным, а все равно около меня оказывается! Вот сегодня... Помню, что под печкой его схоронила.       — Напоминает тебе Пламя, о решении своем: быть тебе женою чьей-то.       Помрачнела Гавра. Бросила колосок прочь, платок в рукаве спрятала и, ноги подобрав, руками себя обняла. Уронила Гавра голову на колени, будто враз та голова тяжелее валуна речного стала.       — Боюсь я, Свирид. Много я обиды снесла, а коль станет мужем кто плохой да обижать начнет? Что делать тогда буду? В племени за меня никто не заступится. Даже домашние. Скажут: богов благодари, что хоть такой достался. А коль даже добрым будет? — головой Гавра покачала, — Полюбить меня не сможет — жалеть начнет, а жалость... Жалость — уголек тлеющий. И греет вроде, а не согревает, да все тоску по огню нагоняет. Вот скажи, что лучше: жалость та али злоба жестокая? — спросила Гавра, да ответить не дала. — Уж не знаю, чем богов хвальских прогневала, коль такую судьбу мне назначили.       До боли кулаки сжал Свирид. Так и хотел припомнить, что есть теперь у Гавры защитник, да вдруг призналась она ему:       — Тогда на ворожбе... Страшное мне Пламя показала. Тянуло ко мне руки чудище страшенное и длинное, а вдруг невиданная сила меня назад оттащила да будто обняла, защитила. И так тепло на душе стало. Как вспомню, так слезы на глаза наворачиваются. Не знаю, что видение то значило. Одно ведаю... Уж ты, Свирид, коль возьмешь в жены деву какую, то не обижай ее. Сердце девичье легко ранить, а раны эти быстро не заживают. Все саднят да душу травят, а от травли той жизни никакой.       И хоть ворох слов на языке вертелся, пробурчал Свирид:       — Не буду, Гавра.

Ой же милая, На лужок-то выйду я. Ты меня околдуй, ух. Ты меня поцелуй, ух. Ой же милая, Душа дивная. Кто кого поймал, ух? Кто кого взалкал, ух?

      Погодя разбрелись по домам девы да юноши хвальские. Проводил Свирид Гавру. Скрылась она дверью избы родной. Топтался на месте Свирид, на дверь ту поглядывая. Надеялся все, что выйдет Гавра, да не вышла.       Погасли огни в оконцах избенных, а после и все племя хвальское стихло. Взобралась на небо темное луна, молоком налившаяся, и побрел Свирид к себе домой.       Думы голову его одолевали. Да все чудные и чудные. Будто бы след в лесу обнаружил, будто что-то важное нашел, а что — понять не мог, пока спать не улегся.       Слал Сон ему видения. Словно круги по воде они расходились, пока воедино не сошлись.       Видел Свирид Гавру. Улыбалась она, и от улыбки этой пятно ее черное будто бы бледнело. Говорила она во сне бойко и ласково. Лежал Свирид у нее на коленях, а Гавра голову ему приглаживала. Знала, что защитит ее от всего. Знала, что пятна ее не убоится. Игралось солнце в ветвях сплетенных, журчал рядом ручей, птицы пели ладно и звонко, и сила неведомая Свирида вдруг обуяла. Подскочил он, да, обняв крепко, к губам Гавры прижался. Ответила она, руками шею его обвив, что вьюнок по стеблю сильному расползшийся.       Истаял сон, будто и не было его. Ускользнул, как вода сквозь пальцы. Не на берегу ручья Свирид себя нашел, а дома на лавке. На губах чувствовал он сладость зудящую, а в груди — огонь разгоревшийся. А еще мысль в голове свербила ясная.       И как сам до нее прежде не додумался? И как сам не понял...       Вскочил Свирид на ноги и долго из угла в угол ходил. Проснулись от шума отец с матерью да на сына беспокойно поглядели. Так отвечал Свирид, хвальский сын, их беспокойству родительскому:       — Решил я, матушка да батюшка... Хочу просить у вас и всего племени, чтобы связала Веда меня и невесту мою по обычаю хвальскому. Как было и будет. Цок.       Цок — треснула в ответ половица, да тень в углу зловещая колыхнулась.