The Ties That Bind

Такси, проехав по Хонмоку-дори, выезжает на шоссе Shuto Expressway Bayshore, двигаясь в направлении Исого. Чуя пытается предположить возможное направление, но пока что нет никаких очевидных подсказок. Он немного зол на Дазая, что тот его эксплуатирует в своих делах, но, чего скрывать, Чую и самого снедает до костей любопытство, так что его раздражение быстро сменяется азартом, и лишь капельку жаль, что никакой потенциальной опасности он не испытывает – не хватает адреналина, но летать все равно в кайф. Дазай ему не писал, но Чуя то и дело отправляет ему отметки геолокации и видит, что сообщения прочитаны. Что-то подсказывало, что Дазай где-то застрял, но Чуя решает делать свое дело – следить. При этом умудряется еще и написать Нисе, что он задерживается и выполнит ее любое пожелание, если она продолжит сидеть с Акирой. Ниса молча лишь присылает ему смайлик в виде ухмыляющегося демоненка, а затем фотографию Акиры, сидящего за столом перед карточками с изображением разных минералов – играли в Arc Lite Jewel Full на развитие памяти. Убедившись, что за Акиру можно не переживать, Чуя продолжает слежку. Где-то через полчаса движения в сторону Йокосуки, такси недалеко от станции Канадзава-Хаккей останавливается и пассажиры выходят. Чуя приземляется, имея возможность удобно следить. Формально они все еще в Йокогаме, но эти двое как будто намереваются покинуть город. Они проходят на станцию, где ожидают поезд. Держась на расстоянии, Чуя сначала подумывает пробраться следом, но в итоге облетает станцию, стараясь скрываться за навесами. Здесь проходит линия Keikyū, Сугияма с сыном садятся на поезд, идущий по линии Keikyū Zushi, она относительно короткая, куда они все же направляются? Чуя не решается приземлиться прямо на вагон, сразу привлечет внимание водителя, так что приходится следить сверху за каждой станцией, и он замечает, что преследуемые выходят на станции Дзиммудзи. Как раз в этот момент ему пишет Дазай с уточнением координат, а затем кратко бросает – «стартую». Стартует он! Охренеть! Чуя думал, что тот уже в пути! Чем он там занимался, пока он тут возится? Но делать нечего. Накахара продолжает слежку, и даже не удивляется, когда видит, как Сугияма запихивает снова сына в такси. Серьезно? Она так рассчитывает следы запутать? Иным образом Чуя не может объяснить это странное перемещение, и ему кажется, что тут маршрут определять сейчас бесполезно. Сугияма задумала петлять. Ну-ну. Только без толку. Отследить можно на раз. Чуя такую попытку мысленно назвал «последней агонией». Такси едет через Дзуси параллельно железнодорожной линии Йокосука, Дазай на все сообщения Чуи отмалчивается, но читает, так что Чуя не представляет, где тот находится, но в любой момент готов, если потребуется, перехватить беглецов. А те добираются до станции Офуна, и снова пересаживаются на поезд, а выходят уже на станции Тоцука, сделав этакую петлю вокруг Йокогамы. И что интересно, далее идут пешком, и Чуя, боясь в потемках привлечь их внимание свечением, спускается и идет следом на расстоянии, смутно представляя, где будет конечная точка, и так проходит уже сорок минут пути, столько времени потратилось во многом из-за того, что Сугияма-сан хоть и пыталась быстро шагать, подгоняя сына, все же была не в силах передвигаться быстрее. Чуя по карте следит за их передвижениями, от Дазая – тишина, а они уже тем временем подходят к госпиталю Yokohama Maioka, и Чуя даже не удивлен, когда тыкает на экране в значок госпиталя и обнаруживает, что они пришли к психиатрической больнице. Она его тут упрятать решила, что ли? – Сугияма-сан! Чуя едва не подпрыгивает, когда слышит знакомый голос, а на парковке, мимо которой как раз шли беглецы, видит сначала даже не Дазая, а свою тачку! Вот так… Чертов Дазай! Чуе даже не интересно, как он разгадал маршрут, но мог бы высказать свою догадку! Гад. Впрочем, Чуе некогда даже мысленно возмущаться, потому что он видит, как сын Сугиямы резко разворачивается и пытается скрыться, однако, не зная, что за спиной засада, несется прямо навстречу Чуе, и тот ловко перехватывает его на бегу, да поражается сразу же, с какой силой его отпихивают, скорее даже от неожиданности, но Чуя легко укладывает его на лопатки, даже не прибегая к способности, но тот брыкается, да еще и начинает кричать на всю улицу, завывать так, словно ему кто под ногти иголки засовывает, а еще в какой-то момент он даже умудряется отбиться, и вот тут Чуя понимает, что имеет дело с нереально сильным человеком, но не от того, что тот перекачанный качок – это адреналин! Не желая до последнего применять способность, Накахара все же умудряется сделать удушающий захват и угомонить своего соперника, вовремя выпустив, а тут и мать его с криками подоспела, и Дазай, и, судя по всему, кто-то из персонала больницы, при этом до Чуи долетают отголоски их спора с Дазаем: – Мы ожидали… – Вы сможете принять со всеми потрохами своего потенциального пациента, но прежде я проведу его допрос, – жестко говорит Дазай. – Этот человек подозревается в убийстве и он при помощи матери пытался скрыться. – Дазай-сан, вы не имеете права! – внезапно бросается на него Сугияма, которая до этого хотела нестись на Чую и выручать свою кровиночку, но резко поменяла цель для удара. – Вы не врач! – Со мной есть врач, не переживайте, и вас мне тоже надо будет допросить. Ёсано-сан, прошу. Чуя не видел Акико, которая до этого сидела в машине. Дазай, хитрая лиса, предусмотрительно подобрал ее где-то по пути и теперь апеллирует к тому, что она, как врач Вооруженного детективного агентства, имеет куда больше полномочий, чем он сам, и таким образом передает подозреваемого ей в руки, но врачам госпиталя его не доверит, пока не убедится в том, что они не заодно с их предполагаемым пациентом. – Ю-тян! Накахара-сан, не надо так, отпустите его! Ю-тян, тебе здесь помогут, я сейчас все устрою, держись! – Заткнись! Заткнись! Заткнись! – сквозь плаксивые завывания вдруг рявкает истерично этот мужчина – никто такого не ожидал, а сама Сугияма застывает с таким обреченным видом, что Чуе становится почти что жаль ее. Она больше не произносит ни слова. – Накахара-сан, позвольте, – учтиво произносит Акико, садясь рядом с ним на асфальт, учтивость ее больше для окружающих, потому что она с легкой усмешкой посматривает на него, и Чуя не хочет знать ее намеков, хотя понимает, что все это лишь в шутку. Сейчас его задача крепко держать свою жертву и дать возможность Акико вколоть успокоительное, потому что она быстро констатирует у него истерический припадок. – Было бы удобно воспользоваться одной из ваших палат, – произносит Акико после, оглянувшись на врача, который до этого с хмурым видом выслушивал Дазая под возмущения и причитания ожившей после реакции сына Сугиямы, и, к удивлению Чуи, тот вдруг произносит, обращаясь к Сугияме: – Вы нас не уведомили о всей ситуации, Сугияма-сан. Прошу меня извинить, но я вынужден сотрудничать с детективами, сожалею, – доктор вроде бы звучит вежливо, но видно, как ему не нравится вся случившаяся перед больницей заварушка. Она ничего не говорит сначала, а затем бормочет: «Это не он, он ничего плохого не может сделать, вы просто не знаете». Дазай в этот момент впивается в нее взглядом, Сугияма это замечает и громче добавляет: – Вы ничего, ничего не поняли! Так нельзя! Дазай-сан, это жестоко! – она вспыхивает от краткого приступа злобы, быть может, она даже бросилась бы на него, но вдруг обессиленно садится на землю, и к ней сразу подбегают люди из персонала больницы, Сугияма дергается, когда слышит, как громче стонет все еще удерживаемый Чуей сын, но ее словно оставили силы, видно, что этот побег дался ей нелегко, ей дурно, и ее поднимают и уводят в здание госпиталя, чтобы немного привести в чувство. – Я могу рассчитывать на ваше содействие, Кацуаки-сенсей? – Дазай в этот момент имеет в виду, что надо бы и Нао следом утащить. Тот лишь угрюмо кивает и дает указание поместить стихающего под действием успокоительного мужчину в одну из палат под надзор. Когда он оказывается в руках двух крепких подчиненных доктора, Чуя может расслабиться. Он немного вопросительно поглядывает на Ёсано, которая отряхивает свою юбку, она собирает свои походную аптечку и также следует в госпиталь. Еще о чем-то поговорив с доктором, Дазай наконец-то оборачивается к Чуе. – Что ты хмуришься? Хмурится? Чуя и правда хмурится, сам не заметил. – Просто подумал, что зря время тратил на эту слежку. Ты и сам знал, где их искать. – Я вообще-то угадал, – Дазай пожимает плечами. – Так что твоя помощь с указанием координат была полезной в плане понимания скорости перемещения. Я пока обыскал дом Сугиямы, и там же у нее на столе увидел брошенную записную книжку с номером телефона этой больницы. Когда мы приходили, книжки не было на столе. И я решил, что все решения она принимала сразу после нашего ухода. Сейчас в ее доме работает полиция. А ты, Чуя, помог в задержании преступника. Чуя фыркает, а потом уточняет: – Так это он? Сугияма Нао? Он убийца? – Он. И доказательства я предоставлю, впрочем, для начала будет достаточно взять у него отпечатки пальцев, чтобы никто мне не предъявил за якобы ложное задержание. Сейчас будет много возни. Я заберу из твоей машины свои коробки, а ты езжай домой, Нису надо отпустить. Чуя уже и сам подумывал о том, как бы уже домой слинять: Акира хоть и имел удачный опыт ночевки вне дома без папы благодаря поездкам к Миядзаве, но все же Чуя не говорил ему, что не вернется, да и Нису держать столько времени, пусть он и должен будет ей, неудобно. В позднее время на машине можно быстро добраться обратно до Хонмоку, но Чуя отодвигает от себя руку Дазая с ключами. – Я своим ходом доберусь, оставь машину себе. Угробишь, купишь мне новую, вот и все. Звучит жутко – Дазай до последнего думал, что наказание будет в духе каких-нибудь сексуальных извращений, коими ему часто угрожают, но тут – и правда подстава. Чуя ухмыляется. Да, он любит его поражать. Это сложно, но возможно. Дазай не может не закатить драматично глаза, но в итоге убирает ключи в карман плаща, а Чуя срывается в этот момент вверх и мчится домой. Осаму ему слегка завидует. Тоже хочет домой, но ему предстоит целая куча работы, он провожает Чую взглядом, а потом забирает из машины коробки с уликами, которые заметно потяжелели, и следует в направлении главного входа в госпиталь, торопясь узнать, в каком там состоянии Сугияма Тиё, так как хотел бы начать допрос именно с нее, тем более что после укола успокоительного от главного подозреваемого сейчас явно будет мало толку. Кацуаки-сенсей, ожидавший его, очень раздосадован всей сложившейся ситуацией, ибо пока толком не понимает, что происходит. – Вы извините, Дазай-сан, что в начале так неловко вышло, я понятия не имел, что все столь серьезно, – поясняет он, провожая Дазая к себе в кабинет, оказалось, что он вообще был заведующим отделения деменции, что не особо вязалось с тем, что именно к нему Сугияма тащила своего сынка, но далее выясняется, что Сугияма связалась с ним по причине того, что здесь несколько лет до своей смерти три года назад содержалась старшая сестра Сугиямы с деменцией. Женщина часто ее навещала и довольно много общалась с доктором, и тут, когда встала необходимость куда-то в срочном порядке пристроить своего сына, Сугияма решила обратиться к тому, кого знала, обрисовала всё срочной необходимостью, чуть ли не рыдала в трубку, говоря, что у сына страшное обострение старой детской болезни, и Кацуаки-сенсей по доброте душевной сказал, чтобы она привозила его и он осмотрит его и оценит вероятность помещения его в психиатрическое отделение, тем более что места были. Даже предлагал выслать за ними машину, но она ответила, что сама справится. – Даже боюсь спросить, в какого рода преступлении замешан Сугияма Нао. Если честно, я о нем впервые от нее услышал. Когда она приходила сюда к сестре, то никогда не упоминала других родственников, тем более сына. – Уверен, не просто так умалчивала. А преступление. Боюсь, он напрямую связан с гибелью семьи Миямото двадцать лет назад. Помните этот случай? Доктора, видавшего всякое, не передернуло, но его лицо выразило некоторое раздражение от воспоминаний. – Поверить не могу, – бормочет он и идет внезапно к чайничку, что стоит у него на тумбочке. – Хотите чаю? Правда у меня только матча в виде порошка. – Не откажусь, даже с удовольствием, – Дазай даже любил этот простенький чаек, с его достатком детектива он не привык шиковать, но и в простых вещах находил что-то себе по вкусу. Это Чуя его сейчас немного разбаловал, хотя стоило принять во внимание то, что роскошью он все же несколько гнушался. – Я хочу начать допрос с Сугиямы Тиё. Моя коллега совместно с вашими осмотрит ее, я подожду решения. – Вам выделить какую-то отдельную комнату? – Я вполне смогу допросить ее там, где поместили, – Дазай смотрит на сообщения на телефоне. – Полиция будет минут через семь. – У меня лишь просьба, Дазай-сан. Вы понимаете специфику этого заведения, руководства сейчас нет, да и моя смена уже вообще-то закончилась, я задержался из-за Сугиямы, в общем, я попрошу вас делать все аккуратно и полицию сюда не допускать. – Я скажу, чтобы они оставались пока снаружи. Но совсем прогнать нельзя. Во избежании новой попытки побега. С ними будет мой коллега, Накаджима Ацуши, пусть его допустят для присмотра, оружие или чего-то такого при нем не будет. Я за него лично ручаюсь. – Договорились. Дазай вздыхает и радостно принимает чай, когда тот готов. Он изначально очень распереживался в момент перехвата этого Нао, что врач сейчас все испортит и надо будет доказывать и ругаться, но тот быстро вник в дело. Или просто был рад, что проблемный пациент в большей степени – забота детектива. Так удобнее всего. Дазай читал это в его скованном, но все же облегчении. Акико, которую привела одна из дежурных медсестер, что помогала ей, заглядывает в кабинет Кацуаки минут через тридцать, Дазай к тому моменту выдул еще одну чашку чая, к которому он купил себе шоколадку в автомате в коридоре. – У нее было высокое давление, но оно уже стабилизировалось. Без нервов, можешь начинать допрос. Я буду с тобой, чтобы потом не было претензий. – От меня что-то еще надо, Дазай-сан? – на лице Кацуаки-сенсея прям читается просьба более его не дергать, и Дазай, схватив с собой коробки, лишь качает головой, вызывая у него едва заметный выдох облегчения. Дазай сначала просит Акико показать, где находится палата, куда поместили женщину, она расположилась в части, подконтрольной Кацуаки-сенсею, но перед допросом Дазай все же заглядывает в психиатрическое отделение, чтобы оценить, как там его главный подозреваемый, которого сейчас караулил Ацуши, вырядившись в белый халат. – Он спит, Дазай-сан. Не переживайте, я за всем послежу. Дазай кивает ему и возвращается в палату, где его ожидает Акико и сидящая словно в прострации на больничной койке Сугияма Тиё. Ноги ее не достают до пола, пальцы у нее как-то судорожно поджаты, можно было бы подумать, что они замерзли, но на ногах довольно плотные носки; Дазай смотрит на ее руки – они крепко сжимают покрывало. Что-то зловещее есть в этом напряжении, пусть причина и должна оправдывать его. Дазай вопросительно смотрит на Акико, та лишь глазами дает знак. Дазай, поставив сначала коробки в отдалении, берет стул из угла и садится возле кровати Сугиямы, при этом так, чтобы быть немного подальше: и ее не нервировать, и видеть все элементы языка тела. Он легко ловит ее взгляд и в этот момент убеждается в том, что женщина сейчас больше нагоняет драмы своему состоянию, на что намекнула ему только что Ёсано, но Дазай все равно решает начать мягко. Он кладет на прикроватную тумбочку свой телефон, где включает диктофон. – Я знаю, вы очень злы на меня, Сугияма-сан, но вы лучше всех знаете, с какой именно просьбой обратилась ко мне очень хорошо знакомая вам Накагава-сан. Она молчит. И он продолжает: – Также я сознаю, что вы лишь защищали своего ребенка. Это естественно. Хотя есть родители, которые отказываются от своих детей, когда те совершают преступные вещи, и это тоже несет в себе оттенки здравой естественности, ибо в такой ситуации хочется и от самого себя отказаться, ибо кого еще винить? По ее вздоху понятно, что в ней сидят противоречия, и она тратит на них последние силы. – Вы знали всё? С самого начала? – Ю-тян… Он ничего дурного никому не хотел! – звучит жестко, но эта жесткость – в ней что-то истеричное вибрирует. – Это не его вина. Он ничего не сделал. Ю-тян ничего не сделал! – А кто сделал? – Дазай суживает глаза и вдруг уточняет: – Нао-кун? – Нет, никто, никто, – бормочет она и низко склоняет голову. – Вы ошибаетесь. – После нашего разговора вы пытались скрыться. О чем это может говорить? Не буду скрывать, я был в вашем доме с обыском, Сугияма-сан, и нашел улики, которые смогут доказать, что я не ошибаюсь. – Да как вы посмели! Вы права не имели! – взрывается она, едва не слетев на пол, Акико пытается ей помочь, но она отталкивает ее, однако далее реакция затухает, и подозреваемая лишь часто и с гневом дышит. – Мне не оставалось иного выбора, но я действовал в рамках тех прав, что имею при своей работе, и то, как я буду о ней отчитываться, лишь моя забота. – О каких таких доказательствах вы говорите? – в ней что-то еще теплится вроде надежды, но Дазай, к сожалению, имеет достаточно аргументов, чтобы ее разрушить. – Описание преступника хорошо известно не только полиции, во всем интернете на разных сайтах информация о деле растеражирована, так что, уверен, вы прекрасно понимаете, под какие детали может попадать ваш сын, но на это вы скажете, что под такое описание может попадать и кто-то другой, и будете правы. Мои же наблюдения касаются иной сферы, на нее тоже многие обратили внимание, но не смогли докопаться до сути. Особая жестокость преступника была направлена на Миямото Аску и ее дочь. На девочку – в особенности. Такая жестокость не возникает на пустом месте. Можно спорить, но практика говорит в пользу данного аргумента. Но что такое могло спровоцировать убийцу? Да, он мог быть случайным. Но он не был случайным. Я в этом убедился, когда увидел рисунки, которые нарисованы были, исходя из ваших слов, Ю-тяном. Вы столько раз упоминали его имя, но выглядело это так, словно вы говорите о дошкольнике или ребенке начальной школы. Я и подумать не мог, что у вас на самом деле взрослый сын, а внуков нет. Выяснилось это случайно, и вот тогда меня озарило, ибо вы сами обратили мое внимание на тот факт, что он рисовал работы, схожие с теми, что рисовала Моёко. И не просто схожими, он как будто подражал ей, перерисовывал. Вплоть до того, что срисовывал даже те детали, которые не могли лично к нему иметь отношение, как, например, личная подпись девочки. Зачем? С чего такое внимание? Чем это вызвано? Это меня очень озадачило на фоне того, какое отношение продемонстрировал преступник к рисункам девочки. Они были собраны по всему дому, часть из них уничтожена, явно в каком-то припадке. – Убийца их уничтожал, а мой Ю-тян перерисовывал. Это разные вещи. – Но одержимость ими и там, и там, – с нажимом произносит Дазай. – Это ничего не доказывает. – Если только не приложить пояснения. И допрос вашего сына впереди. Все мои домыслы можно опровергать до посинения, я сознаю, однако существуют самые простые доказательства, с которыми никто не будет спорить: я распорядился, чтобы у вашего сына взяли отпечатки пальцев и ДНК, вскоре образцы сравнят с теми, что были оставлены на месте преступления. Если у кого-то еще есть сомнения, то у меня их нет, пусть улики все и косвенные, но следствие не собирается на этом этапе препятствовать допросам, к тому же все дело в моих руках, полиция лишь оказывает содействие. Молчание не спасет никого и только усугубит ситуацию. Я хочу, чтобы вы также взглянули на это, – Дазай встает со стула и подходит к коробкам, Сугияма следит за ним, затаив дыхание, а Дазай вынимает оттуда несколько старых тетрадей, которые женщина моментально узнает и теперь выглядит совершенно смущенной. – Я забрал это из комнаты вашего сына. Комнаты, вход в которую был сокрыт, хотя для опытного детектива такое найти не проблема, не думайте, что я выпендриваюсь. Я пока еще не успел досконально изучить эти записи, но они очень любопытные в контексте того, что можно рассматривать в качестве мотива. Эти тетради датируется разными годами, включая и период, когда были убиты Миямото, а также более ранние даты. Вы знаете, что записано здесь? Сугияма с обидой смотрит на Дазая. Сознает, что он попал в цель, не отвертеться. Но ее чувства сейчас – всепоглощающая несправедливость. – Вы столько лет скрывали и оберегали его. Затем на глазах участников этой трагедии подыгрывали в своем сочувствии и участии в расследовании. А вообще меня, оглядываясь на несколько недель назад, поражает ваша выдержка с учетом начатого расследования. Вы хорошо держались. – Не надо издеваться, Дазай-сан. Не пытайтесь во мне вызвать чувство, будто я плохая мать и человек. Я прекрасно сознаю недостатки моего сына, но он от этого не перестанет им быть. – Я не издеваюсь, а лишь говорю о том, что видел. А сейчас хочу понять, что случилось в вашей семье, – Дазай переходит от краткой тактики давления снова к мягкому воздействию, при этом как бы вскользь замечает. – Именно сейчас тот момент, когда вы можете определить, каким именно будет будущее вашего сына. Женщина зыркает на него, но за ненавистью кроется что-то очень больное, как будто еще чуть-чуть и стекло треснет, может, не рассыплется, но точно разойдется плотной паутиной. Дазай понимает: она ужасно вымотана. – Ю-тян болен. Вы должны будете это учесть. – Чем болен? – Дазай переглядывается с Акико. – Диагноз? Он наблюдался у специалиста? Имя? Вы можете назвать? Она мнется и снова твердит: – Вы не понимаете. Но он болен. И я знаю. Что таких людей позорно судить. О как завернула! Позорно судить! Но Дазай ничего не комментирует. Он все еще готов пока держать мягкий нажим. И резко разворачивает их разговор. – Сугияма-сан, расскажите сначала о себе. Я знаю, вы растили сына без мужа. Она удивленно смотрит на него, словно не понимает, почему не пригодились слова, что она заготовила для очередной его атаки, однако это действует, с полминуты подумав, она решает все же говорить: – Отец его… – она нервно начинает водить руками по бедрам, ей явно хочется встать, выплеснуть нервы в какое-нибудь действие. – Даже подлецом не назвать. Просто инфантильный эгоистичный человек, – женщина вынимает платок из нагрудного кармана рубашки и прикладывает его к носу, при этом глаза ее все же сухие сейчас. – Он родился в Пусане, наполовину кореец, мать – японка, с ней он в пятнадцать лет перебрался в Японию и они несколько лет жили в Нагасаки, пока он не переехал в Йокогаму в поисках работы. Мы познакомились на отдыхе в Дзуси. Сошлись. Моя первая беременность была тяжелой. Ребенок родился мертвым. – Ох. Сочувствую. Была какая-то патология? – Врачи что-то говорили о задержке развития плода, и роды у меня начались преждевременно, – женщина замаялась, явно не желая вспоминать те дни, Дазай мельком глянул на Акико в тот момент – она хмурилась. – Потом я снова забеременела. Родился Ю-тян. С ним кое-как обошлось. – Тоже была угроза жизни? – Гипоксия. Но серьезных последствий не было, – с нажимом добавила Сугияма. – Нао знал о том, что был на самом деле вторым вашим ребенком? – Да, у нас в старом доме хранился прах в алтаре, но Ю-тян никогда не придавал этому никакого значения, ни о чем меня не спрашивал. – Почему вы так зовете сына? Это какое-то детское прозвище? Она сначала молчит, а потом вдруг криво улыбается. – Он в детстве был такой… Необычный, несмышленый ребенок. Всегда о чем-то мечтал, фантазировал, сочинял разные истории, которые мне рассказывал по пути в детский сад, говорил, что ему это приснилось. Пытался зарисовывать свои сны, но тогда получалось у него скверно, и он расстраивался, что я не понимаю его замыслов, хотя я восхищалась его фантазией. Я прозвала этого маленького мечтателя Ю-тян. Мне приятно вспомнить о нем, как о Ю-тяне. Потому что Нао – это уже другой человек. Вот оно! Дазай не может не отметить жирным и красным это разделение про себя. Для него это особый знак того, что на самом деле мать сознает двойственную натуру сына, однако сама же тому способствует и потакает, сама в это погружается, хотя Дазай мог приметить и след горечи в ее словах, но теперь ей уже поздно менять собственное восприятие. Вслух Дазай не воспроизводит свои заключения. Лишь уточняет: – Вы не были официально расписаны с его отцом? – Нет. Он не захотел. А потом уехал на Хоккайдо. Много лет я вообще о нем ничего не знала, но он вдруг возымел желание связаться с сыном и стал с ним переписываться. – Сколько Нао было тогда лет? – Двенадцать-тринадцать. Дурной возраст для подростков. Я однажды где-то прочла, что в это время могут проявляться всякие болезни. И словно на мои мрачные опасения я стала замечать некоторые странности в поведении Ю-тяна. – Психического характера? – Это очень грубо звучит, знаете ли, – она сжимает кулаки, но, заметив, что Дазай смотрит на ее руки, пытается их расслабить. И далее язык ее тела выражает уже больше черную грусть. – Я называю вещи своими именами. К тому же суд это будет ведь учитывать. Я об этом говорю не в защиту вашего сына, а ради вас, – Дазай слегка подмазывается к ней, потому что видит, что ее явно бодрит мысль о том, что самое удобное в их положении представить Нао больным на голову человеком. Такой ход событий очень вероятен, и Дазай его опасается больше всего, но сейчас готов играть на этой дребезжащей ноте. – Поясните, пожалуйста, как вы понимаете эти странности. – В подростковом возрасте много чего проявляется, все это знают. Гормональный всплеск. Искажение мировоззрения. Сын всегда мне казался необычным ребенком, при этом я не видела в нем отклонений, которые могли бы взывать беспокойство, хотя развивался он чуть медленнее в физическом плане, как мне сначала казалось, но затем произошел скачок. До десяти-одиннадцати лет у нас с ним были прекрасные отношения. Он был очень привязан ко мне, я души в нем не чаяла, гордилась им, он умел порадовать меня, хотя порой и капризничал, со всеми детьми так, и у меня и мысли не возникало, что в его характере может что-то кардинально измениться. Особой общительностью он не отличался, но и замкнутым никогда не был. Однако со временем молчаливость и задумчивость стали выходить в нем на первый план. Но это не выглядело подозрительным. Он перешел благополучно в среднюю школу Фудзиноки, мы тогда жили в районе Исого, позже я продала там дом, чтобы открыть кафе, о котором всегда мечтала, хотя сыну там нравилось, кажется; у него там появились даже какие-то друзья, правда, я их плохо знала, домой он их не водил, в основном гулял где-нибудь в окрестностях, а подробностей не рассказывал. – Для подростков это вполне нормально – отмежеваться постепенно от родителей, находить свои интересы и круг общения. Сугияма кивает, но такое впечатление, будто ей неприятно соглашаться с Дазаем. Видимо, ее это по-прежнему задевало. – Однако вдруг я узнаю, что у Ю-тяна появились некоторые проблемы в общении с одноклассниками. Меня это удивило, потому что я была уверена, что теперь ему комфортнее и интереснее общаться со сверстниками. А тут вдруг классный руководитель решает побеседовать со мной о проблемах сына. Мол, он смущал своих одноклассников какими-то странными рассказами, а они говорили ему, что это ненормально, на что он сильно обижался. Мог даже оскорбить очень грубо, когда дети начинали смеяться. – Что за рассказы? – Ю-тян очень увлекался биологией, хотя на тот период мы с ним уже мало беседовали, тем не менее из объяснений учителя я поняла, что он развивал какие-то свои теории о происхождении видов, но все это походило на сказки. – Не звучит как-то угрожающе. – Я тоже не увидела в этом чего-то странного. И не понимала, чего уж так дети стали сторониться его, все они о чем-то болтают, – сказав это, Сугияма переводит взгляд на тетради, что принес Дазай. – Тогда еще не видела его записей. Он позже стал их делать. Мне не показывал и прятал от меня. Прочла в итоге тайно. Дазай не уточняет, что она при этом чувствовала. И так догадывается. Дает ей немного передохнуть. – Только подобными эпизодами ограничивались его проблемы в школе? – Был один очень неприятный инцидент. Однажды он напал на одноклассницу. Девочке пришлось швы накладывать. А его самого тогда уложили в медпункте – и ему понадобился врач. – Он тоже пострадал? – Нет. У него иногда случались головные боли. Это началось как раз с перехода в среднюю школу. – Эта было причиной наблюдений у невролога? – Да. Врач говорил, что это просто нагрузки. Никогда никаких странностей не выявлял. – А это не могло быть последствием проблем при рождении вашего сына? Гипоксия могла сказаться на его нервной системе. – Ничего такого не было! Все врачи наблюдали Нао как здорового ребенка. Тем более не все так там страшно было, как вы себе могли подумать, я имею в виду момент, когда он родился. Дазай кивает. Всякое могло быть, конечно. Не будет больше спорить на эту тему, он не врач, чтобы делать заключения. – Что именно случилось между детьми? – Школа мне сначала просто сказала, что мой сын повел себя неадекватно и напал на нее, а потом и сам впал в истерику, из-за чего они не сразу даже поняли, что причина в головной боли. Я смогла разобраться лишь после разговора непосредственно с сыном. Он объяснил мне, что ничего такого не хотел, на него просто помрачение нашло, потому что та девочка вроде как неудачно пошутила, залив его парту краской. Его это разозлило, а потом у него резко начала болеть голова, и он даже толком ничего не мог вспомнить! То есть это она виновата! Вот уж шутка! У этой девочки что-то явно с головой – так злобно шутить! Очень неприятная была ситуация. Я, конечно, извинялась перед семьей той девочки, они хотели, чтобы Ю-тяна перевели в другую школу, при этом мне ни слова извинения за поступок дочери не сказали, но директор все же пошел мне навстречу, посчитав, что была провокация моего сына со стороны его одноклассницы. Чтобы никого не нервировать, и Ю-тяна в первую очередь, до конца года я перевела его на домашнее обучение, также меня обязали его водить к психологу. – Вы водили? – Куда было деваться? Неприятно все это было. Это же подросток всего лишь. Побушуют гормоны, да пройдет. – Это ваше заключение или психолога? – Психолог говорил какие-то невразумительные вещи. Моему сыну не нужен был психиатр – это точно! Он постоянно совал мне визитки подобных врачей или неврологов. – Но ведь ваш сын посещал последнего. – Да, еще до этого случая. Но таблетки помогали. – Так вы выполняли рекомендации психолога? – Мой сын не сумасшедший. Я водила его на частный прием к одному неврологу. Нам просто нужны были лекарства. К тому же Ю-тяну шло на пользу то, что он какое-то время не посещал школу, а обучался дома. Однако я не хотела, чтобы он совсем выпал из общества и подняла вопрос о его возвращении. Он даже прошел медицинское обследование, все у него было хорошо, – чуть ли не с гордостью заявляет Сугияма. – Более никаких инцидентов не было, классный руководитель и психолог отмечали возникшую нелюдимость, но конфликты не происходили. Это всех удовлетворяло. – А ваши личные с сыном взаимоотношения? Она хмуро смотрит на Дазая, а потом негромко замечает: – Вы же сами заметили, что для подростков в таком возрасте нормально терять нити с родителями. – У вас были конфликты? – Нет, – резко отвечает она. – Точнее… Признаю, с ним стало сложнее. Близился переход в старшую школу. Это всегда большая нагрузка, и здесь я не знала, как сын с ней справится. В школе в итоге у него вроде бы не было проблем, но он стал очень тяжелым в общении. Грубым, – вдруг добавляет она. И Дазай наконец-то ясно видит обиду матери на сына, обиду, в которой мать не хотела себе признаваться. И тут же она поясняет: – Это все еще его здоровье! Головные боли участились. Я подумывала сводить его все же к врачу, но он сам отказывался. Можно понять раздражение, когда что-то болит, так ведь? – Вам виднее, – Дазай обходит оценкой ее высказывание, не собираясь с ним соглашаться. – А что вы хотите? Я что, должна была его за шиворот тащить по врачам, чтобы они его потом закрыли где-нибудь? – А для того могли быть причины? – тут же ловит ее Дазай. – Да нет! Я не о том! – она смущается, а затем резко переходит к другому: – Я к тому же в это время узнала, что он периодически переписывается с отцом и тот даже предлагал к нему приехать, он тогда обосновался прочно в Саппоро. Я не стала спорить и одобрила это. Смена обстановки – разве плохо? Посадила его на поезд и отправила к отцу, там он как раз поступил и закончил старшую школу. – Вы общались в это время? – Естественно, я нередко звонила. Разговор быстро обрывался. Нао… Говорил, что у него все нормально. Пару раз говорила с его отцом, и тот отвечал, что они прекрасно устроились вдвоем. Уже потом я узнала, что большую часть времени жизни на Хоккайдо сын был предоставлен сам себе. Отец его часто выходил в море с рыболовецким судном. Впрочем, и не сказать, что он совсем там не обращал на него внимание, хотя своеобразное оно у него было. Как-то мне стали приходить от него счета за врачебные услуги. Снова понадобились визиты к неврологу из-за участившихся головных болей. Я тогда ужасно взбесилась! Как он мог не согласовать такое со мной. Оправдывался тем, что иначе понятия не имел, что делать, а боли были очень сильные. Врач там назначил ему какую-то терапию. И вроде какое-то время это помогало. Сын со мной по возвращению не захотел обсуждать эту тему. Вообще сказал, что больше вообще никогда не пойдет к этим врачам, потому что они задают неприятные вопросы. – Это какого рода? – Дазай напрягается. – Вроде тех, как рано он ложится спать, режим дня. – Ему было неприятно отвечать на такие вопросы? – Дазай не без удивления про себя думает, что лучше бы она сказала, что врач оказался очередным извращенцем, тогда бы все проще объяснялось, а тут – это еще более дурной знак, если столь невинные вещи вызывали у Нао раздражение. – Он говорил, что это его личное дело. – Понятно, – Дазай не может не заметить, как широки были границы личного этого человека, даже до столь малого он не хотел допускать. Дазай в чем-то его понимал. В свою темноту он тоже никого не пускал. Почти. – С вами он, значит, не желал ничем делиться. А со своим отцом? – Без понятия. Однако, как я понимала, они просто существовали рядом. Возможно, его отцу было удобно, что кто-то присматривает за домом в его отсутствие, а Нао мог большую часть времени проводить наедине с собой. Честно говоря, я думала, что он там и останется, так как ко мне не рвался, но он внезапно объявился в Йокогаме. – Тому была какая-то конкретная причина? – Ничего особенного. Папаша его свалил к себе в Корею. Более ничего от него не слышала. Нао никогда не говорил, как к этому отнесся, хотя он явно намеревался оставаться в Саппоро: я позже узнала, что он безуспешно пытался поступить в Университет Хоккайдо, но провалился, так что тема продолжения учебы у нас была под запретом, так как его это очень раздражало, но в остальном сначала вроде было все хорошо, однако его раздражительность все равно то и дело стала всплывать, и хуже, – она делает паузу. – Агрессия ко мне. – Снова молчит. Дазай ее не торопит. – Порой на самом пустом месте. Поначалу думала, что это дурное влияние его отца. Но… Эти признаки ведь были еще до его отъезда, чего скрывать! – она вздрагивает так, словно готова зареветь, оттого что ей тяжело даже сейчас самой себе признаться, что она потеряла того мальчика Ю-тяна. – Вы что-нибудь предприняли для нормализации общения? – Что вы имеете в виду? – Возможно, всю ту же работу с психологом. – К чему тащить постороннего в наши отношения? О чем вы! Только бы хуже стало! Да и как вы не поймете! Я боялась! Боялась, что его признают каким-нибудь ненормальным!!! – вырывается у нее то, что все время из разговора постоянно грозило прорваться прямым текстом. – Но вы ведь сами не отрицаете, что его поведение вас тяготило. Еще тогда, до его отъезда. – Меня сильнее тяготила мысль о том, что вокруг подумают, обнаружив, что с моим сыном что-то не так. Я к тому моменту уже переехала в Хонмоку. О том инциденте в школе среди моих новых знакомых никто ничего не знал, а о сыне я говорила только в положительном ключе. Что тут такого? А если бы вдруг врачи что нашли? Я бы провалилась сквозь землю! Дазай качает головой. И раньше при допросах люди говорили, что не совершали логичных для решения проблемы поступков, потому что в таком случае им пришлось бы покрыть себя стыдом. В их обществе все ужасно боятся косых взглядов. – К тому же! Нао раздражался ужасно из-за этих врачей, я же вам сказала про эпизод с неврологом. Нет! Никаких посторонних препарирований мозгов сына я бы не допустила! Я решила просто поговорить с ним. – И был какой-то эффект? – Дазай на фоне ее выпада не мог не скрыть некоторой едкости при вопросе, о чем каплю жалеет, потому что Сугияма не без горечи признает, что план оказался провальным. – Он слушал меня, вроде даже не грубил, но по итогу просил лишний раз не лезть к нему. Тяжело такое слышать. Не знаю, что творились в его голове. А потом я прочитала некоторые его заметки о его снах, размышления о заложенных в нас ненормальностях и о том, что нет нормальных людей, что все мы больны, и в этом нет ничего дурного, как все полагают. Я была поражена тем, что его интересует такая тема. Я даже испугалась. Мне показалось, что он сам себе пытался поставить какой-то диагноз, но зачем?! Сугияма замолкает и взлохмачивает волосы, которые выбились из не особо крепко собранного пучка волос. Вроде должна снова заговорить, но слова не идут. Акико поднимается с места наливает из бутылки воду в стакан. Сугияма сначала будто хочет отказаться, но затем все же делает несколько глотков, выпив по итогу почти все. – Вам надо высказаться, – подталкивает ее Дазай, он в самом деле видит перед собой мать, которая переживает за сына, но этот сын с нарастающей силой ввергал ее в постоянные волнения, дойдя до критической точки, и она из последних сил пыталась что-то сделать, а теперь колеблется: поддаться ли в сторону свободы от оков этой больной материнской любви. Плюсом накладывается этот самый стыд, который она на протяжении уже многих лет испытывала перед окружающими: сначала мнимо, пока ничего не случилось, а затем, когда Нао таки в самом деле совершил то, за что хочется провалиться сквозь землю и ждать страшного приговора на смерть, что покажется куда приятнее, нежели этот едкий стыд. – Тот приступ, что произошел с ним в школе, когда он напал на одноклассницу, прежде такого не было, как я понимаю? Вы пытались разобраться в его природе? – решает уточнить Дазай, когда от нее больше не звучит ни слова, но надо продолжать допрос. – Подобная вспышка с ним произошла впервые. Я уже позже предположила, что что-то ее спровоцировало. Эта мысль пришла мне в голову, когда произошло однажды нечто похожее, – внезапно признается она, в ее поведении возникает все больше потерянности и меньше агрессии. Дазай ведь был прав – все внутри нее требует выплеснуть наболевшее за столько лет. – Это было до его отъезда к отцу. Нао смотрел какую-то передачу по телевизору и вдруг начал кричать. Я не разбирала толком его слов, что-то о том, что кто-то в чем-то виноват, но мне показалось при этом, словно он не мог дышать. Его колотило, однако он при этом не терял способности к действию, метался и будто хотел что-то сделать. С собой или со мной. Скорее с собой. Словно ему стало страшно. – И вы снова не подумали о том, чтобы вызвать ему врача. – Я попыталась сама его успокоить, а он в какой-то миг уставился на меня, а затем бросился, но не удержался на ногах и упал. Мне показалось, что он потерял сознание, и я уже действительно хотела позвонить в скорую, только он быстро очухался и потребовал, чтобы я ничего не делала. И зря испугалась, так как он не собирался ничего плохого делать, это просто была паника. – Это он так объяснил? Паника из-за чего? – Я не знаю, он не захотел со мной обсуждать случившееся. Я решила его не раздражать лишний раз. – И вы не помните, что он смотрел по телевизору в тот момент? – Передача какая-то научная, не помню, я не обратила внимание. Он часто что-то такое смотрел, мне казалось, что это только на пользу. – Случалось ли что-то подобное во время его отъезда вы не знаете? Исключая головные боли. – Я не могу знать. Отец его ни о чем таком не сообщал. А сам Нао бы и не рассказал. – А самый последний случай? Недавний во время атаки одаренного на Токио. – Дазай-сан, к чему… – женщина вздрагивает, одна ее рука дергается к животу, и она видит, как Дазай пристально следит за ней. – Я видел ваше имя в списке пострадавших. Только пострадали вы от собственного сына. В этот раз вы были не тяжело, но все же серьезно ранены, Сугияма-сан. – Сын был просто не в себе из-за болей, обычное дело, – внезапно отрезает она, боясь более подробных расспросов. Но Дазай ведь и так в курсе того, что случилось, он просто хотел от нее услышать подтверждение того случая для протокола, так сказать. Хотя его неприятно задело это «обычное дело». Таким же «обычным делом» она, интересно, зовет то, что он учинил в доме Миямото? На языке это вертится, но Дазай не хочет портить не так уж плохо текущий допрос. – Помимо этих приступов и агрессии в подростковом возрасте в чем-нибудь еще проявлялись отклонения? – Его головные боли участились еще в период его жизни с отцом, как я уже сказала. По возвращению в Йокогаму ситуация лучше не стала, может, даже ухудшилась, потому что он даже стонал в агонии по ночам; хоть это все и перечило моим установкам, я решилась уговорить его опять пойти к неврологу, это был новый врач; он сказал, что это нормально, что это многие молодые люди испытывают в этом возрасте стресс, что нужен отдых и хороший сон. Выписал какие-то легкие таблетки, снотворное. Снотворное Нао вскоре бросил пить. Сказал, что оно не помогает, а из-за него его мучают кошмары. Из-за этого он чаще стал спать днем, но это только ухудшило его физическое состояние. – Вы пытались еще как-то ему помочь? – Я нашла одно решение, – она зачем-то косится на Акико, словно та ее смущает. – Моя старшая сестра, Эри, у нее тоже были некоторые определенные проблемы… Не хочется это описывать. – Я знаю, что ваша сестра лежала здесь с деменцией. Говорите, как есть. – Не подумайте, что это у нас семейное! Если и были у кого психологические отклонения, то точно не с моей стороны! А у сестры была серьезная черепно-мозговая травма, в двадцать лет она пыталась совершить попытку самоубийства, прыгнув с моста и ударилась о какую-то балку. Ее успели достать прохожие, спасли, но с тех пор у нее были проблемы, ей выписывали препараты постоянно. С возрастом начались более серьезные ухудшения. В общем, я кое-что брала у нее, и давала Нао, говоря, что это витамины, ибо со временем он стал к лекарствам с особым недоверием относиться. Вообще к медицине. Так что даже если бы я захотела, то не смогла бы довести его до врача, он бы просто вырвался и удрал. – Вы не пытались собрать эти записи, – Дазай кивает на тетради, которые специально взял в руки, пока она говорила, явно тем самым задев нервы Сугиямы, – и просто прийти с ними к специалисту без сына? Показать и спросить совета? – Я уже объяснила вам, что чувствовала от мысли, что Ю-тяну кто-то будет ставить диагнозы. Я не могла решиться. – Поэтому решили, что лучше пичкать его лекарствами, которые ему никто не выписывал. Умно, – не сдерживает язвительности Акико. Может, как женщина она могла бы понять ее, но как женщина она могла понять, что действия этой матери в отношении своего ребенка привели к тому, что погиб другой ребенок. – Сейчас легко судить, глядя на все факты, – отзывается Сугияма. Она в чем-то права, но никто не хочет поддерживать то, как она закрывала на все глаза, при этом полагала это заботой о сыне. И о своем чувстве покоя, избавленного от стыда. – Что случилось в тот день? – Дазай решает, что можно перейти к этой второй части допроса, и Сугияма внезапно замолкает. Проходит, может, минута гнетущего молчания. – Если вы себя нехорошо чувствуете, скажите. – Нет. Собираюсь с мыслями. Дазай-сан, скажите… Ведь есть шанс, что его признают невменяемым? – Есть. Судя по тем уликам, что уже имеются, по вашим показаниям, которые будут снабжены заключениями врачей, что также последуют. Я это сейчас говорю не для того, чтобы подбодрить вас, не говоря уже о том, что Накагава-сан явно будет удручена тем, что убийца сможет избежать заслуженного наказания, если будет принято решение заключить его в специализированное учреждение. Когда вы пытались скрыться после моего визита к вам, вы явно рассчитывали действовать на опережение и сразу объявить Нао невменяемым. – А могут и не признать? – Вы меня поражаете! Прежде вы полагали, что постановка диагноза вашему сыну – это стыд и позор, а потом сами тащите его в психушку для этого и спрашиваете меня о перспективах. Неужто теперь, когда всем будет известно, что он сделал, признание его ненормальным станет меньшим грузом на вашей душе? – Это страх за его участь, Дазай-сан, вам не понять. – Нет, я прекрасно понимаю спазматические приступы совести, которая агонизирует от попыток поисков фальшивых оправданий. – Вы грубы. Я лишь просто спросила о перспективах сына. – Все будет также зависеть от его показаний. Перспектив много, хотя мне неприятно это признавать. А у вас что, есть сомнения в его невменяемости? – Дазай улавливает что-то вроде опасения невозможности самого мягкого исхода для Нао. Но решает более ее не злить. – Расскажите, что произошло в тот день. – В тот день… – Сугияма вздыхает, в какой-то миг кажется, что она сейчас просто лишится сил, однако вычерпывает их откуда-то – наверное, из тех же сомнительных запасов, что все эти двадцать лет. – До того дня он, наверное, уже год практически не выходил из своей комнаты. Всем знакомым я еще ранее говорила, что сын уехал обратно к отцу, стыдно было признавать, что он ничем не занят, в глазах окружающих – сущий бездельник ведь; проще было сделать вид, что его вообще тут нет. Если что-то требовалось купить ему, я ездила в другие районы города, где меня никто не знает. Не хотела подозрений и вопросов. – То есть никто тогда и подумать не мог, что ваш сын в Йокогаме, – уточняет Дазай эту весьма важную деталь, что его несколько волновала еще до допроса, почему Сугияма Нао никак негде не фигурировал, даже в качестве свидетеля. – Именно так. Даже не думала потом, что это окажется столь удобным, – она внезапно вздрагивает на этой фразе, устыдившись и тем самым в который раз подтвердив, что ее сын преступник. – Однако ваш сын еще до дня преступления выходил из дома и видел Моёко. Вам что-нибудь о том известно? Сугияма сначала колеблется и мотает головой, но все же выдает: – Без особых подробностей. В общем… Вы должны уяснить, Дазай-сан! У него так и не прекращались приступы головных болей. Он спать не мог, стонал, ничего не помогало, и я опять записала его к новому врачу. – Дата? Молчание, и Дазай повторяет свой вопрос, добавив в него как бы просящую интонацию, словно намекая, что это очень важно, для него же, для Нао. – Это было недели за две до нового года или около того, когда я повезла его на прием, куда он почти что рад был пойти, совсем ведь измучился. Я предположила, что если нас кто-то даже увидит, то просто скажу, что Нао приехал на праздники, что было бы естественно. Я даже подумала, что и пусть его увидят, а я вот скажу, что он ко мне приехал повидаться, это будет хорошо выглядеть в чужих глазах. – Как прошел прием у врача? – Сносно. Назначили всякие обследования. Главное – выписали кое-какие лекарства. – Вы собирались проходить эти обследования? – Была мысль… – Значит, так и не прошли, – заключает Дазай. – Оставим. В тот день, значит, как вы предполагаете, он мог увидеть девочку? – После приема мне надо было зайти в кафе, я предложила ему тоже заглянуть, он сначала не захотел и пошел в соседнюю кондитерскую купить дораяки, но после оттуда вдруг пришел. Народу было полно, на него даже не обратили особо внимание, тем более из персонала тогдашнего его никто и не знал. – В кафе тогда была Моёко? – Я точно не помню. Я просто предполагаю, он ведь мне конкретно ничего не говорил, можно и так представить, как задевала его эта тема, – Сугияма грустно смотрит на Дазая, а тот лишь думает о том, что несчастно психа всего лишь «задевала» эта тема. – Не присматривалась к посетителям, они же порой день ото дня одни и те же, и не сопоставляешь, в какой день конкретно кого видел. Но в те дни, до нового года, Нао стал периодически незаметно выбраться из своей комнаты. Я даже сначала о том не знала, пока не стала замечать его перемещения по дому вне его комнаты – продукты из холодильника пропадали, куртка висела на другом месте. Я даже порадовалась, что он в мое отсутствие стал выходить. – И в тот самый день? Тридцатого декабря? Сугияма-сан? – Дазай обращается к ней, потому что она молчит. – Он тоже выходил, – сдается и смотрит на Дазая. – И я помню, что заходил ко мне в кафе, сделав вид, что меня не знает, но вскоре вышел, – Сугияма поджимает губы точно в сожалении. – Народу, как всегда, было много. Дети рисовали. – И Моёко была среди них. – Была… – Вы видели его дома тем вечером? – Я закрыла кафе раньше, но меня пригласила одна знакомая попить кофе, и я вернулась после восьми. Не сразу проверила, дома ли сын. Где-то в районе десяти часов постучала к нему. Дверь была закрыта. Он запирался обычно изнутри. Я не смогла войти и подумала, что он, по привычке, заперся, слушает музыку в наушниках, а меня игнорирует. Я перебрала кое-какие вещи для стирки и легла спать, – Сугияма тянется к бутылке, откуда прежде Акико наливала для нее воду в стакан, делает прямо из горла несколько больших глотков, смотрит в окно. – Я лишь вечером следующего дня увидела его. В тот день я не открывала кафе, но отправилась туда с проверкой, так как в период нового года не планировала открытие, персонал я отпустила отдыхать. Прибралась немного, тут ко мне заглянула мама одной из моих маленьких посетительниц и рассказала, что случилось в доме Миямото. Тогда еще не было никаких подробностей, все было очень запутано, но поверьте, я ужасно испугалась, только вот мысли не возникло о том, кто может оказаться преступником! Я даже думала съездить туда, но к чему бы стала путаться под ногами? Пришла домой через пару часов, а там уже по телевизору весь этот ужас показывают и рассказывают. Очень сложно было осознать случившееся. Я же видела Моёко-тян с братиком и Аску-сан накануне, и вот их уже нет. – А Нао? – Возможно, если бы он вечером не показался, я бы еще какое-то время была в неведении. Но он вышел из своей комнаты, ему нужна была помощь из-за ранения руки. Я сначала подумала, что он поранился где-то дома, стала оказывать ему помощь. А тут снова начали новости крутить, уже тогда появилось описание вероятного преступника. Он ничего не говорил, и я… Нет, я еще не подумала. Я не знаю, как вам сказать, я правда не подумала, хотя что-то меня смутило, а ночью у Нао случился сильнейший приступ головных болей, он стонал и не мог встать, я зашла к нему, дала ему таблетки, стала прибираться, нашла бинты окровавленные, но меня это не удивило, пока я не наткнулась на кусочки бумаги, где можно было разглядеть следы рисунка. Они валялись возле футона, а часть была выброшена в мусорную корзину, что находилась у него в комнате. Но Нао рисовал и мог уничтожить что-то свое – все выглядело естественно. Пока я прибиралась, Нао слегка очухался, увидел, что я делаю, и грубо прогнал меня, сказав, что я опять ему мешаюсь… В общем… я не смогла тогда с ним поговорить, при этом я видела, что он какой-то возбужденный. – А конкретно? Испуг? – Нет, наверное. Раздражение из-за болей, как мне изначально казалось, но скорее… Не знаю, как описать. Не эйфория, но что-то близкое. Такое состояние было странным для него, и это меня даже напугало. Я решила дать ему еще лекарств, а сама стала следить за новостями. – Вы уже поняли. – Я нашла одежду, которую он в мою отсутствие пытался застирать. Футболка и кофта, которая была под толстовкой, что он оставил в доме, как я потом выяснила, когда показали идентичную вещь. И еще в новостях я увидела нож для сашими. – Орудие убийства? Оно вам знакомо? – Да. Этот нож был в моем кафе. – Зачем вам в кафе с десертами нож для сашими? – Дазай чуть хмурится. – В материалах дела есть уточнение о том, что такой же нож в супермаркете купил мужчина. – Я еще осенью его купила в старом супермаркете. Но на это, видимо, никто не обратил внимания, ведь я не особо подходила под описание преступника и времени прошло больше. Я оставила тогда нож в кафе, но не с какой-то целью, просто оставила. Потом бы забрала домой. Но Нао забрал его оттуда раньше. Я и не заметила и не вспомнила про него, а когда во мне с удвоенной силой разгорелись подозрения, пошла проверить среди ночи. Нож я не нашла, хотя смотрела даже там, где его и быть-то не могло. Дазай кивает, переглядываясь с Акико. Недоработка в расследовании. Мелкая, но такая важная. Вот он и видит, что было упущено, но пока не раскроется и не подумаешь о таком. – Из-за ранения Нао вы обращались куда-нибудь? – Нет, учитывая обстоятельства, не говоря уже о том, что одно упоминание врачей могло его, и без того нервного, взбесить. Нао сам справился, я лишь потом помогала по его указке перевязывать рану. – Когда вы все поняли, у вас была хотя бы мысль о том, чтобы обратиться в полицию? – Да, – как-то слишком уверенно отвечает она. – Я думала. И ждала, пока Нао немного придет в себя. Расследование было в самом разгаре. В кафе приходила полиция. Но за все время, я заметила, ни одной ниточки не протянулось ни ко мне, ни к сыну. И я решила, что не буду ничего делать. К тому моменту Нао уже смог прийти в себя. Я стала спрашивать его, как он дошел до такого. А он ответил, что раз я копалась в его записях, то должна все прекрасно понимать. Он сказал, что девочка его спровоцировала, что у него был приступ. – Вы серьезно это приняли как объяснение? – Я ведь знала, что у него бывают такие приступы. Что мне еще надо было подумать? Что он просто так это сделал? Что это не психический припадок? – На который все проще свалить, – цедит Акико сквозь зубы как бы в сторону. – Были бы вы на моем месте. – Самообман – как раз-таки прекрасно понимаю желание людей в нем пребывать, – спокойно отзывается Акико. – И что же? Все эти годы он прятался в той своей комнате? – вмешивается Дазай, чтобы они не продолжили сейчас выяснение моральных аспектов, для него и так все было очевидно. – Да. Для всех он был на Хоккайдо, да и какие были бы причины вообще вспоминать о нем? Я замаскировала на всякий случай вход к нему, а с виду и не понять, есть там комната или нет, окно там уже давно было заложено, Нао сам это еще сделал, когда приехал. Я связалась с одним небольшим агентством и начала сдавать часть дома, чтобы иметь дополнительные средства. Со временем все поутихло. Были моменты, когда вроде как расследование возобновлялось, но нас никто не трогал. Я боялась лишь, что состояние Нао может ухудшиться, но препараты, что я брала у сестры помогали ему, и со временем он совсем замкнулся, что вообще перестал проявлять интерес к внешнему миру и ко мне. Жизнь как будто продолжалась.
 – И за все время у вас ни разу не возникло мысли о том, чтобы все-таки раскрыть правду? Вы общались с Накагавой-сан и при этом знали, как мучает ее с каждым годом эта тайна. – Не подумайте, Дазай-сан, что я жестока и бесчувственная, – внезапно очень твердо заявляет она. – Нао преступник, но он все еще мой Ю-тян. Дазай кратким взглядом перебрасывается с Акико. Очевидное раздвоение личности. Насчет самой личности пока не понятно, но у матери этой личности в восприятии точно все двоится. Серьезная вещь, хотя на первый взгляд так не подумаешь. Однако Дазай не считал это оправданием. По-своему можно было пожалеть эту женщину, но Акико права – она все эти годы, когда Ю-тян превратился в подростка с непонятными отклонениями, предпочитала закрывать глаза на проблему, нежели чем решать ее. Судя по всему, она даже не пыталась в ней разобраться, лишь таскала Нао к неврологу, чтобы убрать временные побочные эффекты его приступов. Вот и результат. Ее борьба за сына, за такого сына, нисколько не восхищала, но Дазай не собирается демонстрировать нарастающее в ним пренебрежение и раздражение. – Как вы не боялись все это время, что он может взять и совершить еще одно преступление? Вы понимали, что сами находитесь в опасности? Вспомним хотя бы недавнее нападение на вас. – Я разговаривала с ним об этом. Он объяснял, что не думает на самом деле об убийствах. И ничего подобного не хочет более совершать, что его нападение на Миямото – это был порыв, помутнение, с которым он уже разобрался. И меня лишь просил о том, чтобы я не мешала и не лезла, не мешала ему писать какую-то очень важную работу. – На основе тех записей? – уточняет Дазай. Он еще не успел изучить ноутбук Нао, а более никаких заметок его он не нашел. – Видимо. – Вы серьезно полагали, что можно все так оставить и ваш сын не представляет более угрозы, – Дазай скорее это для себя констатирует, а заодно пытается понять: это попытка матери защитить или ее страх перед сыном? Совокупность? Вероятно. – После Миямото в самом деле все стало спокойно. Головные боли стали его отпускать. Он стал еще большим затворником, но угрозы точно никому не нес, – Сугияма и сама понимает в этот момент, как ужасно звучат ее слова, но она все равно не собирается сходить с линии защиты. – И если в его голове что-то такое мелькало, то я не могла этого заметить. Только вот на днях во время нападения одаренного на Токио. Но это уже вне моих и его сил. – Ясно, – Дазаю прежде не давал покоя вопрос о том, что все это время преступник сидел в затишье. Судя по всему, Нао и правда нужен был некий посторонний внешний раздражитель, который он не мог контролировать. И таким раздражителем стала Моёко, а потом все стихло. Такое положение дел все же делает из Нао так или иначе потенциально опасного больного человека, это сложно будет оспорить. – И прежде, значит, вы полагаете, что были вне опасности его неконтролируемого поведения? – Уверена. Пока он сидел дома взаперти, ничего не происходило. Но тут эта атака, и он не выдержал. И вы как раз явились… Застали его в том же состоянии, в котором он пребывал в те дни. Когда постоянно говорил о том, что ему надо поскорее представить свои записи всем, особенно каким-то профессорам, о которых он любил читать в интернете. Я верю, что Ю-тян не сам все это, что это внешнее, с чем он не мог бороться. Дазай и так уже много думал о том, что Кью виноват в обострении, что случилось у Нао, но теперь, судя по всему, имел тому подтверждение. Неудивительно. Учитывая, что Нао могли так растревожить чужие рисунки, а тут проклятие Кью подключилось. Насчет остальных источников не совсем пока ясно, но тут и не допытаешь. Другое дело, что Сугияма-сан не совсем права. Проблема не снаружи, как это может показаться, она внутри. Она лишь раздражается внешним миром, а потом просто затихает до следующего раза. У Дазая еще куча нерешенных вопросов, но пока на этом этапе достаточно. Он еще вернется к ней за уточнениями, а сейчас она и так достаточно рассказала, сдав своего сына и одновременно попытавшись выгородить. Интереснее и важнее будет послушать самого виновника, и Дазай лишь переживал, что тот будет не в состоянии нормально изъясняться. – Отдыхайте, Сугияма-сан. Я позже еще к вам зайду. Вы пока будете здесь, но, к сожалению, должен вам сказать, что вас также задержут. – Соучастница. Я знаю, что я соучастница. – Знаете, но вас это нисколько не волнует. Акико бросает эту фразу и быстро выходит. Дазай никак не комментирует ее выпад. Потому что согласен. А Сугияма на него уже не смотрит. Даже если она все сознает, что она скажет?