The Ties That Bind

До утра все равно не было возможности допросить Сугияму Нао, так что Дазай решил вернуться домой, оставив Ацуши караулить и в случае чего звонить сразу же. По пути он подкинул Акико домой. Они ни о чем не разговаривали, Дазай видел, какое гнетущее у нее осталось впечатление от допроса. Акико так или иначе была вовлечена в расследование, Дазай знал, что она также знакомилась с материалами дела, хотя в некотором смысле поражался ее негодованию. Когда Дазай загоняет машину в гараж, то замечает, что в прихожей загорается свет. Похоже, Чуя ожидал его, не ложился. Дазай сгребает коробки с уликами и отправляется к входной двери, которая распахивается – вот спасибо, а то с занятыми руками вышло бы неуклюже ее открывать. – Не думал, что ты сегодня вернешься. И ты не написал. – Решил не беспокоить, время уже почти три. А торчать там не было смысла. Нао все равно в отрубе. Оно и к лучшему. Боюсь, с его допросом придется повозиться, хотя уже и так все очевидно. – Мать его призналась? – Да. Как будто хотела его выгородить, и в то же время столько усталости в этой женщине. Мне показалось, она толком не успела собраться с мыслями относительно того, что и как стоит мне говорить. Сознает, что главным доказательством будут служить отпечатки пальцев с ДНК, но тут встает вопрос о тяжести вины, предполагаю, что потом адвокат легко сможет выстроить на основе ее показаний линию защиты, но факт есть факт – убийца пойман, – Дазай разувается, отдав Чуе одну из коробок, а потом проходит на кухню, где ставит коробку на стол. Тут ноутбук и чашка кофе. Чуя работал. – Ты тоже был занят. – Ну, учитывая разницу во времени с Францией, я решил воспользоваться моментом. Дазай молча кивает и идет прежде сменить одежду, а потом заваривает себе кофе, после чего с чашкой американо без всяких добавок устраивается за столом, взяв в прикуску шоколадный мелонпан. Он вынимает из коробки одну из тетрадей Нао и начинает повторное и более пристальное изучение. Чуя садится рядом, заварив себе еще одну чашечку кофе, но плеснув туда сливки, он уже закончил свои переговоры, но Дазая не отвлекает, хотя с любопытством косится на него, желая узнать подробности допроса. Дазай некоторое время просто листает тетрадь, достает другую, тоже листает, Чуя уже и не ждет от него каких-то слов, занимается ерундой, лупя монстров в онлайн игре, как вдруг чувствует, что на нем застыли взглядом. – Хочешь знать, что творилось в голове Сугиямы Нао? – внезапно спрашивает Дазай. – Он делал записи в этих тетрадях. Здесь разные даты, но в более ранних в основном хаос из мыслей. Его безумный поток мыслей выстраивается в ровную струю помешательства с момента, как он окончил старшую школу, провалил экзамены в университет и вернулся жить к матери. Он рассуждает здесь о том, что все мы несем в себе в той или иной степени следы безумия, которое мучает нас и на дает нам жить, однако именно это уравнивает нас всех, и нет среди нас психов, потому что каждый таков в своем роде. И с его точки зрения, свою психологическую травму, что мучает нас всю жизнь, мы получаем не в детстве, а еще до рождения. – Что за бредятина? – Чуя даже сначала смеется, но серьезный вид Дазая его сбивает. – Здесь есть целая теория, названная «сон эмбриона». По мнению Нао, во время своего девятимесячного развития плод видит сон, в котором переживает, словно в реальном времени и наяву все этапы эволюции. Пройдя все стадии, от микроскопичной клетки до человека, он подвергается психологическому насилию и приходит в этот свет уже сумасшедшим. Вникаю сейчас в это и ужасаюсь тому, что его мать, знакомая даже поверхностно с этими записями, предпочитала закрывать глаза на поведение сына, – Дазай пододвигает к Чуе тетрадки, чтобы он мог сам убедиться в том, что писал подозреваемый. Чуя начинает листать тетрадку, при этом не может не заметить, какие мелкие и аккуратные и четкие иероглифы. Он вчитывается в суть теории, пока Дазай листает другую тетрадь. Выходило что-то совсем уж ненормальное. – Знаешь, хваткий адвокат может сказать, что это обычные фантазии, что это может быть наброски какого-нибудь фантастического романа с уклоном в психиатрию. Его просто признают психом и все. – Согласен, это меня и волнует больше всего. Особенно в контексте памяти жертв. Но тут в его записях есть иные моменты. Взгляни. Дазай пододвигает к Чуе другую тетрадь, указав место, с которого нужно читать. «Лет с двенадцати я возымел представление о том, что женский пол несет в себе угрозу. Женщина способна породить мыслящее существо, и никогда не знаешь, что от него ожидать. Со временем я пришел к выводу о том, что они несут боль всем, кончено, тут имеются в виду мужчины. В их утробе зачинается будущая жертва этого мира, эмбрион вынужден развиваться и наблюдать весь ужас, что потом выйдет наружу вместе с ним. Если бы другие мужчины знали о том, какое открытие я сделал, какой секрет я раскрыл, они бы не спешили связываться с женщинами и зачинать им новых страдальцев от этого девятимесячного кошмарного сна. Почему-то наши прошлые жизни не предупреждают нас о таком. А они? Эти существа с матками? Знают ли они обо всем, сознают ли? Я пока не могу точно дать ответ на этот вопрос, но это очень важно. Я знаю, что должен как-то предупредить о своем открытии, так как только мне приходили во снах прошлые жизни, что поведали этот страшный секрет о тех травмах, что мы получаем, едва нас зачинили. Женщины мучают нас, и должен быть из этого выход». – Херня какая-то… Выглядит совсем безнадежно – такого психа просто закроют, даже возиться не станут. – Такой псих – этот псих – с установками и анализом. – Ты думаешь, под воздействием своей больной психики он совершил преступление? – Это невозможно исключить, но тут вопрос, насколько она управляла им, или насколько он хотел воплотить ощущения от нее, игнорируя все законы морали и сопереживания к ближним. Читая все это, я боюсь, получится ли у меня его допросить, как это будет расценено, тем более мать его упорно настаивает на том, что вся причина в его помешательствах, а на деле он лишь обычный хикки, и его записи на то же самое намекают, но мне почему-то не хочется верить, что дело только в воспаленном разуме, есть ощущение… Что это где-то еще глубже, в зверином, примитивном, начале человека, но человека с нездоровой все же психикой, – Дазай внезапно замолкает, а потом улыбается Чуе. – Не очень тема для обсуждения глубокой ночью. Иди спать. Я тоже лягу сейчас, просмотрю еще раз материалы дела, мне надо сделать отметки, что еще потом уточнить у Сугиямы, а то я допрашивал ее почти что экспромтом. И спать! – И прям спокойно уснешь? – Нужен сон. Помнится, в мафии мы постоянно работали по ночам, и в этом не было ничего хорошего. Знаешь, было таким кайфом потом отоспаться. Еще бы кошмары не мучали. От них можно было свихнуться. – Этот Сугияма Нао от них и свихнулся. – Вот. Так что надо отдыхать. Чуя не сопротивляется, он в самом деле жутко устал, а уж Дазай тем более. Но утром он все равно встает, даже без будильника, в районе девяти часов и сразу звонит Ацуши узнать, как обстановка. – Я позавтракаю, и сразу к вам, – Дазай отключает телефон и оборачивается на валяющегося поверх покрывала Чую. Он уже проснулся и следит за ним теперь одним глазом. На нем только трусы и задница его сейчас прям так и зовет хорошенько ее помять и вылизать. – Ацуши говорит, что доктор с утра уже осмотрел подозреваемого, и вполне готов к встрече со мной, даже вроде как спрашивал, но какого-то отношения, по наблюдениям Ацуши, не выказал, – Дазай переваривает примерный набор вопросов, что хочет задать подозреваемому, и при этом склоняется к Чуе и целует его в плечо и спину. – Черт, ты так хорош сейчас… Не хочется тебя непомятого оставлять. – Ну так и займись делом, – Чуя приподнимается, чтобы глянуть ему в глаза, но тут оба слышат, что Акира уже тоже проснулся, так что развратные шалости на время откладывается, а Чуя быстро вскакивает и натягивает штаны и футболку. Дазай же быстро принимает душ и спускается к завтраку, который для него быстро организовал Чуя: чашечка риса с яичницей, слегка политой соевым соусом. Дазай раздавливает желток, чтобы он немного пропитал рис, а потом, запивая чаем, шустро начинает орудовать палочками. – Не подавись, – хмыкает на его скорость Чуя. – Откачаешь меня, если что. – Мечтай. Кстати, пока опять не смылся, хоть оцени наши с Акирой старания, – Чуя подмигивает сыну, который дует морковно-яблочный сок. – А то мне начинает казаться, что ты ослеп – тут явно еще уютнее стало! – Елка отпадная, впервые у меня дома нормальная елка, – Дазай так быстро ест, что в какой-то момент с трудом проглатывает, поэтому более ничего и не комментирует – слишком сосредоточен на стремительном уничтожении завтрака. Чуя хмыкает, а потом берет со стола свой зажужжавший телефон. Он с некоторым удивлением вскидывает брови, но ничего не комментирует и отвечает, даже не зная, что предположить, но точно не что-то хорошее. – Накахара-сан, доброе утро! Простите за воскресный звонок, но дело моего клиента неотложное, поэтому я решил немедленно с вами связаться. – Что случилось, Морияма-сан? – как и предчувствовалось, настроение Чуи резко портится от того, что агент по съему жилья звонит ему, да еще так загадочно и взволнованно начинает разговор. – Хозяин дома, Сува-сан, по личным причинам собирается продавать дом. Причем хочет это сделать в самые короткие сроки. Так что он попросил меня связаться с арендатором и предупредить, чтобы вы могли успеть подыскать себе замену. Дазай слышит отголоски собеседника Чуи, а у того лицо каменное, он, кажется, даже дыхание задержал. – Я понимаю, Накахара-сан, момент крайне неудачный, тут еще и Рождество на носу, но ничего не поделать, конечно, деньги вам будут возмещены в полном объеме, Сува-сан даже предлагает компенсации из-за того, что не ваша вина, что договор аренды нарушен. – Морияма-сан, – Чуя наконец-то делает вдох, и Дазай следом за ним, а то и сам не заметил, как сильно весь напрягся и замер, что и про еду забыл. – А вы не подскажите, за какую цену Сува-сан желает продать этот дом? В смысле, не так! У него есть уже потенциальный покупатель? – Мне насчет последнего вашего вопроса он пока ничего не озвучил, мы вот буквально перед вами с ним разговаривали, а стоимость, тут еще надо посмотреть на некоторые нюансы, но, вероятно, не менее трехсот миллионов, хотя, думаю, даже больше. Да, сумму за аренду мы могли бы вычесть. – Поговорите, пожалуйста с ним. Я готов буду купить дом и заключить о том договор в самые короткие сроки. – Я перезвоню вам, – без лишних слов сообщает Морияма-сан. – Спасибо. Чуя молча присаживается обратно за стол. На него смотрит вопросительно Акира, жующий булку с карри, который он выпросил себе, хотя папа тоже хотел накормить его рисом, и Чуя подмигивает ему и затем уже смотрит на Дазая. – Ничего не говори. Давай просто подождем. Не спугни. Дазай и сам не хочет шевелиться. Не то что бы он так тащится от этого дома, он еще не успел толком этого понять, сюда ему нравится возвращаться по причине тех, кто тут с ним живет, но не мог за все это время не заметить, как Чуя влюбляется в этот коттедж все сильнее и сильнее. Они сидят молча минут пять, и Чуя лишь спрашивает, чтобы не добить самого себя этим напряжением в тишине весом с воды мирового океана: – Это же будет хорошим решением? Тебе же здесь нравится? – Мне уже интересно, как ты сможешь его преобразовать. – Погоди, погоди… Сейчас, рано еще мечтать на эту тему… Ох, А-тян… Сделаем из твоей комнаты медузий аквариум! Акира в волнении начинает ерзать, и тут как раз Чуе снова звонит Морияма, и тот выжидает пять секунд и отвечает. – Да. Морияма-сан? – Накахара-сан, если вам будет удобно, приезжайте к нам в офис в два часа, Сува-сан тоже приедет. Он очень рад, что появилась перспектива так вот сразу продать дом и никого не беспокоить. – Я тоже рад. Обязательно буду. Чуя не сдерживается и отрывается от пола при помощи гравитации, но все же берет себя в руки. – Я куплю этот дом, сколько бы он ни стоил! Дазай! Слышишь! Заначка у меня имеется, ведь я изначально размышлял о покупке жилья. Черт, даже не ожидал! Теперь еще больше люблю этот дом! Все тут на свой вкус переделаю! – Я бы мог тоже кое-что вложить от своих средств, – напоминает Дазай. – Разберемся. Если я тут устрою ремонт, то ты в этом можешь поучаствовать! Давай выпьем! – Мне еще работать, Чуя! – Да хоть сок! – Накахара в прямом смысле слова подлетает к холодильнику, откуда достает не сок, а лимонную газировку, которую разливает по бокалам для вина, Чуя едва не роняет их от волнения, но гравитация спасает. Это все так нелепо, но так здорово! А Акира особо рад, что ему доверили пить из такого бокала! Он взбирается на стул с ногами и тоже тянется, чтобы звоном бокалов закрепить такую радость. – Акира-кун! Теперь тебе задание – придумать, как обустроить свою комнату в дополнение к мебели, что тебе привезут! – смеется Дазай на его деловой вид, пока он поглощает газировку. – Отличный подарок на Рождество, – Чуя от счастья не знает, куда себя девать, и Дазаю даже жаль уходить, но он должен уже поторопиться. – Напиши мне, как сойдетесь по сделке, – Дазай встает с места и натягивает на себя висящий до этого на спинке стула пиджак, а затем вызывает такси через приложение. – Обязательно. Дазай хватает свой телефон и коробки, направляясь в прихожую, а потом на улицу, чтобы там уже дождаться транспорт. Мельком он задерживает взгляд на коттедже – и да, он тоже очень рад, что этот дом будет теперь их. И он бы хотел также внести в него свою долю. И признаться Чуе в своих заграничных вкладах, созданных еще во времена мафии, а то уже как-то некрасиво молчать и строить из себя нищего, в чем Чуя явно имеет право сомневаться. Но пока что его ожидает такси и маньяк в палате госпиталя, куда ему очень не хочется, но дело всегда нужное доводить до конца. Акико Дазай также попросил снова присутствовать; без восторга, но она согласилась, впрочем, даже если бы и не хотела – работа есть работа. Также именно ей он поручил заняться поиском медицинских карт Сугиямы Нао, начиная с детского возраста и заканчивая теми, что могли иметься в Саппоро. Дазаю показалось, что ей, как врачу, будет проще справиться с таким заданием, не говоря уже о полномочиях детектива. Ёсано возражений не имела, тем более после общения с матерью подозреваемого ощущала в себе особое желание действовать в рамках расследования этого дела. – Ты хочешь выудить что-то определенное из записей по болезни Сугиямы? – Меня интересует постановка диагнозов и рекомендации относительно посещения психиатра, к примеру. А также было бы полезно отыскать что-то о его визитах к врачу до средней школы. И помнишь, что сказала мать о его рождении? Не знаю, осталось ли что-то в архивах, надо бы узнать, в каком госпитале Нао родился. В общем, все, что только сможем найти. – Ясен ход твоих мыслей. Сделаю. Днем госпиталь был более людный, Дазая в этот раз встречал сам заведующий больницы, Кояма-сенсей, которому Кацуаки пересказал всю суть случившегося. Причем, оказалось, что от полиции уже поступил запрос на возможность последующего содержания здесь подозреваемого. Кояма, видимо, не первый раз сталкивался с подобного рода пациентами, по виду ему было так уже за семьдесят, врач с большим опытом, так что вполне спокойно принял ситуацию, хотя в некотором смысле слова был раздосадован и из разговора с ним, пока ждал Акико, Дазай понял, что это не досада, а больше злость. – Вот ведь история, Дазай-сан. Я же в те годы нередко консультировал полицию по всяким психиатрическим заболеваниям. Ко мне и обращались относительно описания убийцы Миямото. Пришлось вникать в материалы дела, и знали бы вы, как мне хотелось придушить эту сволочь. И вот он в моих владениях. А придушить нельзя. – Это хорошо, что вы умеете держать себя в руках, – невесело пошутил Дазай. Из расспросов доктора он выяснил, что Сугияма Тиё чувствует себя физически неплохо, но лучше ее пока не беспокоить, ночью она почти не спала. У Нао приступов более никаких не было, он даже поел, но пока что было сложно оценить, готов ли он в самом деле отвечать на вопросы. – Кояма-сенсей, пообщавшись ранее с матерью подозреваемого и проанализировав данные, полученные в ходе расследования, я пришел к выводу, что есть ситуации, способные приводить его в повышенное возбужденное, скорее даже агрессивное состояние, весьма отличное от того, когда мы его задержали. Вероятно, оно и могло служить катализатором его поступков. Я имею в виду убийство семьи Миямото и недавнее нападение на собственную мать. Я хочу, чтобы вы, как специалист, о том знали. – Весьма важное замечание, Дазай-сан. Могу ли я узнать, что это за провоцирующие факторы? Дазай достает из коробок рисунки Моёко. – Не скажу, что мне по вкусу такое творчество, но занятно и очень умело нарисовано. Мне знакомы случаи, когда картины провоцировали разные приступы у пациентов. Не редкость. – Есть еще один момент, но его, я думаю, мы сможем избежать. Это влияние на раздраженную болезнью психику одного одаренного, вы явно слышали о недавнем происшествии в Токио, но он сейчас находится под контролем, так что этот фактор мы можем исключить. – Звучит вполне себе позитивно, – доктор не без облегчения качает головой. – Однако на основе разговора с матерью подозреваемого есть основания предполагать другие раздражители, но пока они лишь в сфере моих предположений. И другой важный момент. Отсутствие этих раздражителей не является гарантией того, что перед нами предстанет адекватный в плане мышления человек. Просто сейчас, как я понимаю, он в стадии после обострения. Кояма кивнул и пока что не стал задавать лишних вопросов и лишь попросил разрешения присутствовать при допросе, но вмешиваться он не собирался. Учитывая, что неизвестно было, как поведет себя преступник, Дазай решил согласиться. Он, конечно, не сомневался в том, что они с Акико смогут его утихомирить, но лучше будет, если рядом окажется профессионал с уколом и его группа санитаров. Кояма заходит в палату первым, дежурно интересуется состоянием пациента, ничего ли ему не надо, измеряет ему давление, проверяет температуру. Краем уха Дазай слышит, что доктор предупреждает пациента, что прибыл детектив для допроса, а тот начинает что-то такое торопливо отвечать. До Дазая долетают отголоски, и он издает легкий смешок, но при этом неприятно хмурится, вызывая у Акико немой вопрос, мол, что там не так? – Дазай-сан, можно вас? – Кояма выглядывает в коридор. – Полагаю, вам стоит выслушать подозреваемого. Дазай без всяких вопросов входит в плату. При задержании не было особо возможности изучить внешний облик буйного Сугиямы, так что Дазай наверстывает упущенное и убеждается, что тот вполне может внимать окружающему миру. Он точно не из той категории психов, которые совершенно не управляют своим сознанием. Дазай отлично читает это по взгляду, по той внимательности, с которой, едва он мелькнул в поле его зрения, на него уставились. Заинтересованности и в некоторой степени пренебрежительности. А еще даже злости. Опыт подсказывал, что такую злость являют те, кто соображает прекрасно. Однако это не отменяет того, что часть разума этого человека все же имеет свои особенности, и они очень жестоки. Сложно так вот даже сказать, выглядит ли этот человек на свои сорок. Понадобилось сила, чтобы его удержать, а сейчас, когда на нем нет куртки, заметно, что жизнь взаперти не прошла даром. Когда-то это явно был довольно крепкий человек, но сейчас очевидно стало, как он подряхлел. Сквозь темные пряди откровенно пробивалась седина, что тоже скорее являлось следствием его образа жизни, на лице, которое было не очень аккуратно выбрито, наблюдались следы какой-то сыпи. Если даже убрать все эти детали, то он едва ли имел привлекательную внешность, скорее самую обычную. Не урод какой, но – серая масса. – Доброе утро, меня зовут Дазай Осаму. Кояма-сенсей сказал, что у вас имеются некоторые просьбы относительно проведения допроса? Желаете присутствие адвоката рядом? – Дазай уже знает, что ни хера Нао не желает адвоката – тут совсем другое, но вопрос задает намеренно, даже с некоторой издевкой, которую тот, слишком увлеченный своей собственной мыслью, впрочем, не улавливает. – Мне не нужен адвокат. Я согласен давать показания, но не вам. – Я вам чем-то не нравлюсь? – Дазай спрашивает это мягко. Также он разговаривал с теми, кого пытал в подвалах у Мори, и даже сейчас обидно, что обстановка другая и никому нельзя поскрести ребра ножичком. – Вы не поймете. Мне нужен определенный круг лиц, перед которым я и хотел бы дать показания. – Что за круг лиц? – Люди, которые имеют уже определенные знания, они поймут. Я напишу вам имена, прошу пригласить их и тогда я буду готов говорить. – Это какие-то ваши знакомые? – уточняет Кояма. – Мои? Нет. Это вы должны их знать. Давайте я запишу вам их имена. – Мы запомним, – спокойно говорит Кояма, переглядываясь с Дазаем. – Что ж, прежде всего… Перечисляемые имена на миг озадачивают Дазая, хотя он не может сказать, что они ему незнакомы, скорее вызывают напряжение. Например, глава медицинского центра Йокогамского городского университета, несколько имен принадлежали довольно высокопоставленным людям министерства здравоохранения (Дазай не знал точно их специальностей, но был уверен, что они имеют медицинское образование), пара профессоров из Медицинского и стоматологического университета Токио. И еще подобные величины. В общем, Дазай уловил суть. – Я хочу, чтобы они присутствовали, хочу выступить перед ними. В противном случае я ничего не буду говорить. – Но, Сугияма-сан, эти люди не имеют никакого отношения к расследованию и могут быть очень заняты, вы, раз знаете их имена, должны понимать важность их деятельности. – Это мое условие, – Сугияма смотрит на них с важным видом, и Кояма снова хочет попытаться его вразумить, но Дазай прежде вмешивается: – Эти люди не уполномочены вести допросы, вы должны это понимать. Возможно, я вам не очень нравлюсь, но, к сожалению, допрос могу вести ваш только я, однако предлагаю вам компромисс. Мы постараемся пригласить в кратчайшие сроки всех людей согласно списку, а отвечать вы будете на мои вопросы. Это мое условие. На него вы тоже можете не согласиться, но тогда иного шанса выступить перед ними у вас не будет. Нао сначала недовольно хмурится на вкрадчиво прозвучавшие слова человека перед ним, но потом кивает, что-то там себе сообразив. – Тогда мы займемся подготовкой к допросу-интервью, – Дазай чуть склоняется, хотя его почтительность снова скорее издевка, а потом тащит за собой Кояму обратно в коридор. – Дазай-сан, надеюсь, вы понимаете, что задача это нереальная, – доктор с подозрением оглядывается на следящего за ними Нао – дверь захлопывается. – Он назвал имена Масаки Кэйси и Вакабаяси Кётаро! Их даже на международном уровне произносят с придыханием! Огромные специалисты! – Да, слышал о таких господах, – Дазай не стал уточнять, что отдаленно знакомы они ему по причине того, что босс Портовой мафии всегда особо трепетно относился к людям из своей домафиозной сферы деятельности. И Кояма нисколько не преувеличивал уровень их статуса. – Но это малая забота. – Думаете схитрить? Можно сказать, что мы проведем онлайн-общение, к примеру, а он не будет знать, кого мы там подключим… – Это хорошая мысль, но данный господин, как можно легко заметить, желает вещать на особую публику. Я правильно понимаю, что помимо всяких министров и Масаки с Вакабаяси там звучали фамилии и прочих светил психиатрии? – Все так. Кое-кого я лично знаю, но звать сюда не рискнул бы. – Не надо. Задача на самом деле простая. Если у вас есть одаренный с нужной способностью, – Дазай коварно ухмыляется, а доктор даже немного растерян, но видно, как его лоб разглаживается, когда он понимает, что не придется изощряться и сгонять сюда толпу, даже если та будет подставной. Дазай набирает номер директора и кратко просит вызвать для важного задания Танидзаки в госпиталь. Фукудзава не видит тому препятствий, и Дазай разве что предупреждает, чтобы Наоми с ним не пускали. – Танидзаки-кун прибудет где-то через час, – сообщает в итоге Дазай, а заодно поясняет Акико сложившуюся ситуацию. – Час – мало, и два и три – мало, Дазай-сан, – замечает Кояма. – Ваш подозреваемый может не поверить, что в такие кратчайшие сроки вы смогли собрать сюда весь его список. Тут месяцами обычно согласовывают графики, чтобы какую конференцию провести. – Понимаю. Поэтому устроим небольшое шоу. И ваша идея с онлайн-трансляцией тоже пригодится. Ацуши-кун, – зовет Дазай Накаджиму, который занял снова свой пост у входа в палату, когда они отошли на расстояние. – Я назову тебе список имен, найди их фотографии в интернете и как можно быстрее отправь сообщение с вложением Танидзаки, а я пока объясню ему суть иллюзии, которую он нам поможет организовать. – Мысль у тебя хорошая, – хмыкает Акико, – единственное, надо нам будет подумать, как бы так устроиться, чтобы ты ненароком все не разрушил своей отменой. – Во мне не сомневайся, – Дазай делает вид, что очень обижен недоверием, но потом отмахивается и торопится на улицу, чтобы оттуда позвонить Танидзаки. По просьбе Дазая подчиненные Коямы через полтора часа вносят в палату Сугиямы несколько стульев. Тот внимательно следит и пытается задавать вопросы Ацуши, но тому Дазай запретил с ним общаться, и Ацуши лишь вежливо и даже смущенно блокирует все попытки выцепить из него что-либо и отвечает каждый раз – пояснит ему все Дазай-сан. Приносят ноутбук, который настраивают на возможность подключения режима конференции, и лишь здесь Ацуши позволено уточнить, что нет возможности всем присутствовать очно, поэтому будет трансляция. Нао такой вариант категорически не устраивает, но на помощь приходит Кояма, имевший профессиональный опыт убеждения пациентов в том, что лучше для них, так что раздражение Нао быстро сменяется нетерпением и желанием поскорее уже приступить. Дазай тем временем заканчивает последние наставления для Танидзаки. – Главное, меня не задень, – смеется Дазай, – непосредственно на палату распространишь иллюзию, когда Ацуши подаст знак, а сейчас – первая часть! Дазай торопится обратно в госпиталь, где его поджидает Акико. Она первая реагирует на звук, похожий на приближающийся вертолет, готовящийся еще и к посадке. – Не слишком ли ты бурно развернулся, а, Дазай? Вдруг не поверит? – Уж на что я знаю психов, а это моя стихия, самомнение и желание внимания посторонних – враг их. Поверит. Идем. Дазай приглашает ее двигаться в сторону палаты Нао. Внутри по-прежнему Кояма со своими помощниками и Ацуши. – Все уже собираются, пришлось организовать срочную доставку людей, – Дазай обращается как бы не к Нао. – Так неловко, что мы оторвали людей от их дел, – подыгрывает Кояма, изображая обеспокоенность, а вообще по его лицу видно, что он в предвкушении: он знает, что звук вертолета – иллюзия, и жаждет увидеть гораздо больше эффектов работы одаренных детективов. – Дело важное. Семья пострадавших также в этом заинтересована. Мы надеемся, что после всех наших стараний вы не подведете нас, Сугияма-сан, – Дазай смотрит на него выжидательно, и замечает, что тот вылупился на Акико. И быстро добавляет: – Это моя коллега из агентства, она будет присутствовать во время вашего допроса. – Вы врач? – уточняет у нее Нао, явно припоминая, кто отправил его в отключу на улице перед госпиталем. – Нет, просто хорошо умею ставить уколы, – отвечает она фразой, которую подсказал ей Дазай: тому уж больно подозрительным показался тот факт, что среди названных имен не было ни одной женщины доктора, и Дазай решил не провоцировать подозреваемого на очередной выпад. Нао никак это не комментирует, тем более его все сильнее привлекает шум снаружи. – Кояма-сенсей, сопроводите, пожалуйста, наших гостей сюда. – Сию минуту! – Сугияма-сан, вам уже объяснили, что не все из вашего списка смогут присутствовать, но они дали согласие на участие онлайн. Я надеюсь, возражений не будет. – Масаки-сенсей и Вакабаяси-сенсей будут лично здесь? – О да. – Я хорошо знаком с их работами. Хочу, чтобы они услышали меня. – Вам они так важны, словно вы знали их лично. Нао ничего не говорит, но Дазай уже успел за время подготовки уточнить детали биографии этих двоих. Некогда они оба были сотрудниками госпиталя Университета Хоккайдо, куда не смог поступить будущий убийца. Дазай перемещается в другой угол комнаты, и как раз в этот момент Нао может лицезреть, как входят представительного вида мужчины, хмурясь и озираясь. Они переговариваются и как будто все таращатся на едва сдерживающего нетерпение Нао. Кояма их тоже прекрасно видит, так что у него не возникает проблем с тем, чтобы изобразить учтивость и отвечать на вопросы о том, неужели так необходимо их присутствие, и доктор умело поясняет всю важность их присутствия на допросе, указывая то и дело на Нао. Дазаю в этот момент главное не двигаться с места и держать свою способность под контролем. Это легко, только иногда эта зараза срабатывала чисто как инстинкт самосохранения, но того же Акутагавы или бешеной Элис поблизости нет, так что можно не переживать. – Ёсано-сан, подключи, пожалуйста, нам тех, кто удаленно будет присутствовать, – просит Дазай, а затем обращается с приветственной речью к господам, что взирают то на него, то на Сугияму. Дазая слегка коробит и ему смешно от этого представления, но играть – это легко, и он со всей живостью поясняет ситуацию, взывая к пониманию, которое они уже проявили прибыв сюда и оставив все свои дела – вот уж бред, но Дазай косится на Нао – он столь вдохновлен этим представлением, что даже не пытается выискать какой-то подвох, впрочем, как заранее предполагал Дазай, о детективах агентства он не имел никакого представления, чтобы догадаться о разыгрываемом спектакле. Он желает уже вставить слово, но Дазай его придерживает – нечего пока что молоть языком раньше времени! Танидзаки находится сейчас здесь же, но его не видно, Дазай лишь о том знает, и важно – тот вовремя реагирует на все, что говорит Дазай. – Дазай-сан, наш статус не позволяет нам вести допросы, – с места поднимается Масаки-сенсей. – Мы готовы выслушать этого молодого человека, лично я, правда, плохо осведомлен о том происшествии, в котором его обвиняют, но готов вникать, однако – мы не будем вмешиваться в ваш допрос. – Благодарю, – может, этот Масаки и не так совсем общается, но это в данный момент не важно, Дазай кланяется ему, но тут Нао все же не выдерживает. – Масаки-сенсей! Вакабаяси-сенсей! Вы разве не помните меня? Я подходил к вам в университете! В Саппоро! – Простите. Видимо, это было давно, – отзывается иллюзорный Вакабаяси. – Возможно, в ходе допроса мы вас вспомним. – Как вы могли бы забыть! Хотя тогда я не все вам рассказал. – Сейчас вы должны все рассказать детективу, – давит иллюзия. – А мы послушаем. Сугияма Нао надувает губы – ощущение, словно перед ними не мужик слегка за сорок, а капризный подросток. – Связь установлена, – сообщает Акико. – Вас все слышат, Сугияма-сан. Он на нее не реагирует, но весь важно вытягивается. Спускает ноги с постели и кланяется им всем. Жутко доволен. – Вы готовы, Сугияма-сан? – уточняет Кояма, и тот кивает. – Хорошо. Дазай-сан? Дазай видит, что на него стараются не смотреть, но ему это и не надо. Пусть это выступление будет не для него, зато, как он надеялся, с подробностями. – Чтобы точно установить вашу личность, задам самый простой вопрос. – Дазай кладет на всякий случай телефон со включенным диктофоном в нагрудный карман. – Сугияма Нао-сан, верно? – Глупый вопрос. Это очевидно. – Спасибо, что уточнили, – Дазай переглядывается с Акико. Дерзит – но лучше так, если бы он тут сейчас начал ломать комедию, хотя еще все впереди, и Дазай морально готов. – Вы сознаете, по какой причине вас держат здесь? – Почему бы мне не сознавать? – Назовите тогда. – За убийство семьи Миямото. – Верно. Вы признаете свою вину? – Я признаю свои действия, но характер моей вины – это мои обстоятельства. Я жертва обстоятельств, что сильнее нас всех, – голос у Нао спокойный, как будто вдохновленный. И ему вовсе не страшно за свою участь. – Впрочем, вам, наверное, бессмысленно так сходу будет пытаться объяснить. Поэтому я и попросил, чтобы здесь присутствовали люди, которые куда глубже смогут вникнуть в суть. – Мне тоже придется вникнуть, ибо работа обязывает, – Дазай также спокойно отзывается на его слова, сам он косится на иллюзорных господ, внимание которых силой Танидзаки приковано к Нао. – Мне уже кое-что известно о вас, думаю, это поспособствует верному ходу нашего с вами общения. Со мной моя коллега, как я уже сказал. Учитывая некоторую специфику нашей работы, я хочу в дополнение уточнить у вас один момент для протокола: Сугияма-сан, вы никогда не находили в себе признаки одаренности? Вы ведь слышали о таких людях? Эсперах? – Слышал. Читал. Их часто называют необычными, но на самом деле это просто одна из форм помешательств, которое можно обнаружить у любого. Ничего более. Неудачная мутация. Их способности все равно не позволяют им проникнуть в суть. Дазай кивает на этого его замечание. Он в принципе не сомневался, что Нао не одаренный, но ему было интересно, что он думает об этом, так как каких-то заметок о том не нашел, а ведь свои мысли мог бы явно оправдать проявлением одаренности. Это как Рампо-сан – не одаренный, но гений. Нао правда лишь убийца. – Читали работы кого-то из присутствующих на эту тему? – на всякий случай уточняет Дазай, чисто для себя, чтобы если что знать, что-то кто-то из мира психиатрии под них копает. – Нет, просто читал. – Хорошо, – Дазай решает не задерживаться на этом моменте. – Как вы себя сейчас чувствуете? В состоянии давать показания? – Я в полной мере готов высказать причины, что привели к тому, что вы считаете преступлением. – Причины? Не мотивы? – Дазай ловит его взгляд – видит, что Нао улавливает тонкую разницу между одним и другим. Это крайне важно. – У меня не было никогда мотивов причинять кому-то вред, но, как я уже сказал, обстоятельства могут быть сильнее нас. Природа моего знания – она превосходит меня. – Природа вашего знания? – Знание. Да. Я долго шел к его постижению, и я давно хочу оформить свои мысли, донести их и показать, отчего все наши боли. Господа! Вы же должны быть заинтересованы в этом деле! Выслушайте меня! Я смогу вам показать все и перевернуть ваши представления о предмете, которому вы неверно учите! – Говорите со мной, им вы не можете задавать вопросы. Они вас будут лишь слушать, – одергивает Дазай. – Тогда какой смысл… – Вы согласились, что допрос веду я. Это не конференция, не интервью. Вы сказали о том, что хотите донести свои мысли, – Дазай не дает ему что-то возразить и сразу переходит к вопросу, – записи в ваших тетрадях – вы их имеете в виду? – Вы, значит, уже ознакомились? – Нао внезапно являет заинтересованность тому, что Дазай читал его безумные тетрадки. – И что вы скажите на это? – с некоторым волнением уточняет он. – Если бы это было сюжетом какого-нибудь сюрреалистичного романа, то восхитился бы, но не более. – Это не сюжет, это знания! Знания, которые мир еще не готов признать, а я почему-то должен нести их как бремя. Не смотрите вы все на меня так. И вы, – он с некоторой укоризной кивает Дазаю. – Раз хотите узнать от меня правду, выслушайте, поймите мою боль и сожаление, и то, что я тоже жертва. Жертва знания, которое получил. Мое самое болезненное и первое осознание – люди совершенно не образованы, и самое ужасное – они все считают себя нормальными и тем самым отделяют от себя тех, кто на них не похож, но они неверно мыслят. Это я давно хотел донести господам, но, признаю, тогда не смог бы все верно сформулировать. Вот вы, Дазай-сан, вы сейчас считаете, что вы нормальный. Моя мать считает себя нормальной, но она еще более ненормальна, если посмела позволить свое чрево использовать для мучений! И вы! Вы тоже однажды совершите этот страшный грех и заставите кого-то смотреть на весь этот ужас! – внезапно бросает он в сторону Акико, сохранившей, однако хладнокровие, а вот Дазай мысленно почти оскорблен определением «нормальный» в свой адрес, но этот точно не предмет разговора с этим человеком, он лишь говорит: – Нао-сан, могу я так к вам обращаться? Позвольте внести уточнение. Высказанные вами в записях мысли – они послужили тому, что вы устроили в доме семьи Миямото? – Мне все равно, как вы будете ко мне обращаться, – он почему-то оживляется, даже чуть привстает на постели и испытующе смотрит на Дазая. – Вы прочли основу моих знаний? Теория сна эмбриона? – Ознакомился по вашим тетрадям. – Там сложнее все описано, но я смог составить более последовательный научный труд, который хранится в моем ноутбуке, но, в сущности, если вы читали тетради, то вам все равно все должно быть ясно. Господа, я хочу, чтобы вы имели возможности ознакомиться с этим моим трудом, – Нао торжественно обращается к публике, что внимает ему, – чтобы дать понять, что тех, кого называют душевнобольными, лечат совершенно неправильно. Что мы уже все больны, что мы уже все со странностями, каждый из нас. От этого надо исходить. И вы обязаны будете это принять. – Пока что рано говорить о принятии, – говорит одна из иллюзий. – Я хочу вам сейчас представить мою теорию! Рассказать ее подробности! – Сейчас вы должны отвечать только на вопросы детектива. А нас ввели кратко в курс дела, не отвлекайтесь, – вторая иллюзия отыгрывает тоже в нужном направлении – Дазай просил Танидзаки представлять все так, чтобы Нао не имел возможности взаимодействовать с врачами – значит, надо, чтобы они сами его одергивали. – Напоминаю, что они здесь не для дискуссий, – Дазай привлекает снова на себя внимание. – Возможно, потом они захотят с вами пообщаться. Не будем затягивать допрос. – Я знаком со многими вашими трудами, – Нао как будто не слышит, – меня с детства интересовала врачебная наука. Но как же вы все ошибаетесь в своих методах! – Я знаю, вы пытались даже поступить на медицинское отделение в университете. Почему не удалось? – снова вставляет слово Дазай. – Они сказали, что мои знания – это фикция, что я не хочу следовать за основами, хотя я их знал и хорошо себя в этом плане показал. Так ведь, Масаки-сенсей? Вы не выслушали меня. Очень жаль. Но признаю, тогда я еще сам не смог выстроить верную цепь своей теории: причина болезней и ее устранение. Мой материал был сырым. И я совершенно не представлял, что однажды таким образом в своих изысканиях открою тайну катастрофы мира, что происходит день ото дня, когда, соединившись, две клетки, рождают очередную жертву этого проклятого сна! Весь этот ужас развития! Отвратительный ужас развития! Слышите! – Когда вы начали читать медицинскую литературу? – перебивает восхищенный поток слов Дазай. – В средней школе. – Вас что-то особенно заинтересовало? – Я был поражен тому, сколько совпадений и в то же время естественных факторов влияют на наше появление на свет, я стал о том читать и вдруг задумался – как это ужасно! Выходить в такой мир, который несет в себе столько зла! Столько травм. Я не мог понять, почему мы так страдаем после стольких приложенных усилий родиться. Я думал, я схожу с ума, я ужасно этого боялся, а затем мне явился ответ, и я осознал, что это не сумасшествие, что со мной все в порядке, а это просто великое знание! Что поздно грешить на то, что нас окружает! Никто из нас впоследствие не видит сны, что мы видели в утробе! А я способен оказался! Я внезапно стал видеть эти миры! Мне дано было их видеть! И с каждым разом все четче и четче! Сначала не понимал ничего, но постепенно ясность обрела плотную форму. Я осознал, что это за сны! Я вспомнил! Так не должно было случиться, но я вспомнил их, чем тут же обрек себя на страдания, на поступки, которых вовсе не жаждал, но не могу от них теперь увернуться! Я вспомнил, что видел эти кошмары до своего рождения! И мне стало дурно от мысли, что нам приходится все это переживать. Что собственные матери выталкивают нас из чрева, заставляя мучиться еще и во внешнем мире, углублять раны, что и без того в нас заложены тем, что мы переживаем! Вы внимательно прочли про сон эмбриона? Вы осознали? Вы осознали, как страшно пережить все эти мгновения эволюции, когда природа тебе разрывает и заставляет меняться, мутировать! Это хуже болезней! У меня должен был быть брат, вы знаете? Я редко о нем думал, но потом вдруг мне явилась причина того, почему он не смог выжить в этом мире. Его сердце и разум просто не смогли выдержать того сна! Таких младенцев много. Я тоже мог стать одним из них, мать не говорила, но от отца я знаю, что были осложнения при родах. Уверен, это все из-за сна. – Ваша теория основана лишь на ваших представлениях или вы вдохновились чьими-то идеями? – Дазай как бы указывает на присутствующих. – Я уже сказал: я – единственный человек, который смог раскрыть эту правду, – как-то вдруг загадочно отзывается он и с некоторым даже мечтательным видом взирает то на «собравшуюся» ради него делегацию, то на Дазая, и в этот момент к нему наклоняется Акико и шепчет: «Его показания, если он подобное будет постоянно нести, точно посчитают словами одержимого психа». Дазай мрачно кивает ей на это и задает вопрос, который также важен в том контексте, который волнует Акико: – Вы говорите, вам стали являться сны? Эти сны приходили в какой-то особенный момент? Это связано с вашими частыми головными болями? Приемом лекарств? – Лекарства тут ни при чем, но сами боли – вероятно. Ни один врач так и не смог определить причину моих болей, но я сам докопался до нее. Это воспоминания. Недоступные нам воспоминания. Тот самый страшный сон. Сквозь боль он прорывается через сознание из самых страшных глубин, как те, в океане, где зародилась жизнь. Мне очень нравится эта параллель, я особое внимание уделил этому в своих записях. В этом даже есть что-то поэтичное, хотя поэзия мне никогда не нравилась. Так о чем я? Возможно, у многих этот сон, что посещает наш разум в нашей утробной жизни, а потом улетучивается, пытается прорваться в сознательном нашем существовании, но люди глушат боль таблетками, а я стал пробовать ее терпеть, хотя не всегда это было возможно, но сквозь нее я все же смог увидеть задавленные воспоминания. Да, из этой боли явились ко мне сны, воспоминания о жизни в утробе, о том, что я видел там все предыдущие мои развития и страдания. Если не задумываться о том, что перед ними убийца, то можно было бы даже увлечься его рассказом – Дазай ловит себя на этом. К тому же не может не отметить, что Нао далеко не глуп. – Вы говорите, что все же принимали лекарства. Вам становилось от них лучше? – Я не должен был так поступать, я знал, что должен видеть все то, что является из недр моего сознания, эту правду, но часто это было просто невыносимо. Мне нужна была передышка. – Боли вас к чем-нибудь провоцировали? – Я не понимаю вас. Боли – это лишь способ взглянуть в то, что скрыто. – Был какой-то конкретный момент, когда вы пришли к этим своим знаниям? Какой-нибудь триггер? – А. Ясно, к чему вы клоните. Поделюсь. Впервые будто взрыв в моей голове произошел тогда в школе. Из-за Фудзимуры. Моей одноклассницы. Мы готовились к фестивалю; кажется, она решила пошутить надо мной, чтобы порисоваться перед остальными, она так часто делала, не только в отношении меня. В тот раз она разлила краску на моем столе. Яркую, алую. Словно кровь. Я смотрел на свой стол, смотрел на то, как растекается жидкость… Она смеялась и все смеялись, но в этом было что-то страшное, что-то жестокое. Я не понимал, что так сильно задело меня, но хотел это прекратить! Любым способом. – И вы напали на свою одноклассницу. – Да. – Вы помните, как это происходило? – Дазай на самом деле хочет понять, насколько эти приступы Нао сильно отключали его сознание. – Я помню ее лицо. Она испугалась. Но она не знала, что я тоже был испуган, ведь еще толком не осознал всей глубины открывающейся мне истины, она еще была за красным туманом. Тогда я лишь хотел избавиться от страха, что меня охватил, словно предзнаменование грядущего открытия кошмара! У меня будто что-то загудело в голове, я предчувствовал выход чего-то! А она все смеялась. Меня жутко это задело. – То есть вы напали на нее еще и чисто из обиды? Не только от потрясения? – уточняет Дазай. – Она ведь плохо поступила. – Не поспоришь, – но Дазаю важно было услышать, что у него была типичная оценка ее действий и она также спровоцировала нападение. – Ваша теория стала формироваться после этого происшествия? – Почти так. Я долго думал о том, что так напугало меня, не мог осознать и детали ускользали, я размышлял и читал о страхах, что возникают в нас, о травмах, что их несут. Мне показалось это самым важным! Затем стали усиливаться головные боли, и сны – пошли наружу! И истина мне явилась, все сошлось и это было потрясением! И в то же время открытием. Я понял, что правит этим миром на самом деле безумие, рожденное из травм, что с нами всегда. Ничего хуже я тогда представить себе не мог. Самое ужасное было – что не с кем было это обсудить. И раньше мои интересы мало кто разделял, в мой кружок биологии никто не захотел записываться, мать вообще в этом ничего не смыслила, к тому же она ведь также оказалась виновата в моих страданиях, но я не был уверен, сознает ли она это. Все было чужеродным. И я уехал к отцу на север. – Вы с ним делились своими мыслями? – Нет. Он не любил вести со мной беседы. Зато я жил в покое. И в классе никому до меня не было дела, и я сам ни к кому не стремился. – И не хотели больше донести ни до кого свои мысли? – На это нужны были специальные люди, – Нао снова блаженно взирает на сборище светил психиатрии, – не все поймут. Даже вы не в состоянии понять без объяснений, уж простите. Да и мне самому… Я решил, что еще должен разобраться в деталях и выждать. – Ваши головные боли тогда участились? – Я сам провоцировал их, – заявляет Нао. – Я хотел докопаться до всех глубин забытых знаний. Дазай поглядывает в сторону Акико. Кажется, у нее тоже мелькает мысль о том, что и головные боли Нао, и его приступы – это его на самом деле желанные состояния. – Вы прежде знали семью Миямото? – вероятно от Дазая ожидались какие-то иные еще вопросы о характере снов и теорий Сугиямы, но он давно выжидал момента перейти к ключевому моменту допроса. – Меня мало интересуют посторонние. – Вы увидели Миямото Моёко в кафе вашей матери? – Дазай задает более наводящий вопрос, но несколько отстраненный от нужного ему направления. – Я не увидел ее. Не так. Я увидел воплощение моих снов на ее рисунках! Это было потрясением! – Она рисовала в тот момент? – Я не помню, но у нее уже были рисунки с собой. – Назовите мне место, где вы впервые встретили девочку, – теперь уже просит Дазай. Он хочет проверить свое предположение. – Это было в кондитерской неподалеку от кафе матери, если вас это интересует. – То есть это было не в день убийства? – никто не подозревает, но для Дазая это ключевой вопрос – чтобы Нао ответил четко, что жертву встретил раньше, чтобы потом нельзя было придраться к тому, что он пересекся с ней тридцатого числа и действовал спонтанно. Нао мотает головой, словно его раздражает то, что приходится что-то вспоминать. – Я точно не помню, но это было до Рождества. На окнах висела еще реклама с рождественской акцией, – Нао отвечает вполне конкретно для того, чтобы Дазай потом смог связать вероятность его присутствия в кондитерской в день, когда сделано было фото, которое, однако, показывать он не собирается. – Я очень любил дораяки с дыней еще с детства, – продолжает тем временем Нао, – и мать покупала мне порой их в Happy Anpan, а тут я решил сам зайти. Интересно было, откуда они берутся. Там была какая-то толпа детей, праздник проходил или что, я не понял, меня раздражал шум и я хотел побыстрее купить дораяки. И тут увидел эти рисунки. Я тогда ощутил, как кровь ударила мне в уши, в затылок, в переносицу! Стало ужасно больно! Я посмотрел на руки этой девочки – потом на нее. Откуда она это знала? Откуда?! И тогда я наконец-то пришел к очередному заключению, что не давало мне покоя! Что все женщины знают о том! Что эти матери-убийцы скрывают от нас эти муки, а сами знают о них! К ним готовы! И они хотят, чтобы мы сходили от этого с ума! В тот момент я будто бы снова принял позу эмбриона и ухнул в воды, просмотрев весь этот кошмар заново от и до. А затем перед глазами снова возникли эти рисунки. Их было много, они были так точны относительно того, что я видел! Я должен был что-то сделать! Я уверился, что мои знания не выдумка, что это и есть реальность! У меня перед глазами возникла тело младенца в водах, и он мучился! – Нао вскакивает с места, словно хочет броситься к слушающей его публике, к которой он сейчас обращается, но персонал Коямы в довольно вежливой манере усаживает его обратно, – а он, возбужденный собственным рассказом, и не сопротивляется. – Он задыхался от страха! Я видел этого младенца в рисунках, его клетки еще не составили его тело, но уже барахтались в агонии в этом эволюционирующем не без мук мире! И я должен был начать! Начать что-то исправлять, как-то показать… Не знаю, я должен был что-то сделать! А потом увидел, как она пошла с этими рисунками в кафе матери. Я последовал за ней. Хотел убедиться, что мне не примерещилось. Я не смог ничего толком разглядеть тогда, но, к ужасу своему, обнаружил, что похожие рисунки были на стенах в кафе. Это было словно какое-то издевательство надо мной. Давно я так не злился! Он, взмокший и слегка задыхающийся, внезапно замолкает и сидит, уставившись в пространство, словно созерцает перед собой то ли свои сны, то ли представляет рисунки убитой девочки и свою злость. Дазай в этот момент думает, что правильно поступил, не явив их сейчас, предполагая, что это может триггернуть подозреваемого. Однако его больше волновало то, что свои слова Нао начал произносить в явном возбуждении, которое можно также посчитать за приступ безумия. Да уж, врачам будет сложно, а еще сложнее обвинителю. Все очевидные карты на руках будут у защитника. Танидзаки реагирует нужным образом: заставляет ученых переговариваться между собой шепотом, но при этом они строго соблюдают правило – не общаться с подозреваемым, а тому уже и все равно будет. – Нао-сан? – Дазай зовет его. Он не отзывается. Как будто в прострации. К нему подходит Кояма, желая осмотреть, но даже ничего не успевает сделать, как к Нао возвращается осмысленность. – Доктор, и вы все здесь! Я очень хочу, чтобы вы прочли мои работы. И тогда вы сможете понять, что мы все безумны! И не надо никого лечить в таких вот палатах! Но надо убрать то, что мешает. Не позволять семени прорастать в женском чреве! – Мы обязательно ознакомимся с вашими работами, Сугияма-сан, – заверяет его Кояма и переглядывается с толпой позади, а та дружно кивает, – но для этого вы должны отвечать на вопросы Дазая-сана. Не забывайте об условии. – Полагаете, я безумен, Дазай-сан? – Вы же сами сказали, что мы все на самом деле безумны. Зачем вам тогда мой ответ? – Я подумал, вы захотите меня досконально понять. – Моя задача была найти убийцу. И в связи с этим у меня вопрос: вы сразу задумали убийство? – Я вернулся домой, мне было очень плохо, голова разрывалась от болей. Я взял таблетки, что мне давала мать, но и они не сразу помогли. Я не хотел бы снова пережить такое потрясение. Когда мне стало чуть легче, я решил, что не смогу быть спокоен, пока она рядом, пока она будет являть то, что я вижу, всем подряд. – Но вы ведь сами бы хотели просветить людей на эту тему, – ловит его тут же Дазай. – Нет, это другое, – Нао внезапно сбивается. – Другое? – Другое, – цедит он сквозь зубы и снова смотрит на Дазая с раздражением, на которое наползает злость. – Другое. Она… Эти ее рисунки… Я ведь потом снова увидел девочку и тот ужас, что она являла на своих рисунках из моих снов. Я был уверен, я должен убрать это. Я должен был поскорее покончить с этим кошмаром, чтобы она не являла его в этот мир и не сводила никого с ума, как уже свела меня! Дазая мало волнует кто и кого там сведет с ума. Он видит сейчас, что Нао пытается его убедить в некой необходимости своей совершить преступление, но не может дать четкой причины. Может, потому что жестокость часто не имеет оснований и сама по себе просто жестокость? Особенно приправленная бредом. Дазай спокойно смотрит на Нао в ответ, давая понять ему, что думает на самом деле, но вслух того не говорит. – Вы намеренно выяснили имя и адрес этой семьи? Нао сначала как будто не хочет ничего говорить, но затем решает, что лучше продолжить отвечать. Его явно подбадривает то, как публика молча слушает внимая. – Я слышал, как мать обращалась к ним, а с адресом не было проблем: я знал, что у матери есть записная книжка в кафе, где указаны адреса для доставки на дом. Там я нашел адрес Миямото. – То есть вы начали подготовку к убийству? – Дазаю важно это уточнить. Планирование – психи со спонтанными действиями так себя не ведут. – Я взял в кафе нож, – Нао не дает ему прямого ответа, но его показания сами являют очевидность вопроса Дазая, – вышел из дома заранее, но к дому не пошел, а гулял в парке Хонмоку Сантё. – Вас там кто-нибудь видел? – Уже стемнело, мне никто даже не встречался там. Я с собой взял из дома один онигири и присел на дальнюю лавку, чтобы перекусить. – Вкусно было? С чем был онигири? – Что? – Нао удивленно смотрит на Дазая, не совсем понимая, к чему такой вопрос. – Какая разница? – Просто хочу представить тот ваш вечер, – пожимает плечами Дазай, а еще учесть в показаниях состояние Нао перед убийством, что это не было помешательство, что он умудрился вести себя адекватно, продуманно и даже перекус себе устроил. На это явно нужно особое хладнокровие, на которое не каждый желудок способен. – Я не помню. Я не люблю онигири с добавками. Хотя там, кажется, были семена кунжута или что-то такое. Мне такое нравится. – Понятно. Когда вы подошли к дому Миямото? – Сначала в районе девяти. Просто глянул издалека и ушел. Затем где-то в районе одиннадцати, как мне казалось, я вернулся к дому и стал обходить его. Я думал постучаться в дверь, но это было бы совершенно неразумно. – Вы слышали какие-нибудь звуки из дома? Голоса? Шумы? – Не обратил внимания. Может, кто-то что-то говорил, я не помню. – Вблизи в тот момент были посторонние люди? Вам мог кто-то приметить? – Я никого не помню, и я следил за тем, чтобы не попасться на глаза. – Следили? – уточняет Дазай. – Я всегда стараюсь избегать людей, – быстро произносит Нао. – Как вы решили войти в дом? – При обходе увидел открытое окно, ведущее скорее всего в ванную комнату. Я даже решил, что это своего рода удача, что так для меня подстроено. – Кем, интересно знать? – Дазай даже не скрыл язвительности. – Стечением обстоятельств, – с некоторой обидой, что не оценили нотку его пафоса, говорит Нао, и Дазай рад выцепить его настоящие эмоции, а не только восторги относительно его теории, о которой он с таким наслаждением тут вещал перед иллюзией, ради чего и согласился на общение. – Вы запомнили, сколько в тот момент было времени? – Не обращал внимание, может, уже было одиннадцать. Я в тот момент подумал, что в этом доме меня могут ждать другие рисунки этой девочки, я должен был быть готов к этому. – Были сложности в том, чтобы пробраться через окно, которое вы обнаружили? – Я легко смог подтянуться, немного ободрал руки, но даже крови не было, слегка верхний слой кожи содрал, вот как сейчас! – и он вдруг демонстрирует Дазаю свои ладони, тоже стертые, вероятно в момент, когда он корячился на асфальте, придавленный Чуей. – Зудит немного. А тогда я ничего не чувствовал. – У вас не было с собой перчаток? – спрашивает Дазай, памятуя, что таковые были среди вещей, что оставил преступник. – А, перчатки. Я сунул их в карман и забыл. Я их там все же оставил? Думал, что потерял. – Вы проникли в дом – что дальше? – Когда я оказался на полу ванной, то мне уже было не так волнительно. Я понял, что мне надо просто выждать, затаиться. – В доме было тихо? – Я слышал внизу легкие шорохи, работал телевизор, я слышал, как переключались каналы и даже один раз изменился звук – я еще подумал, что лучше бы оставили на громкости. – А на этаже где вы находились? – Там было тихо. – Как долго вы выжидали? – Не знаю. Недолго. Мне надо было понять, привлек ли я чье-то внимание. Я думал затем все же прокрасться вниз и осмотреться, но затем совсем рядом раздался скрип двери. Я слегка выглянул и увидел ее. Девочку, что привела меня в такое жуткое состояние. Она зашла в соседнюю комнату, там был туалет, я разглядел это чуть раньше. Она закрыла за собой дверь и стала там возиться, а я проскользнул через коридор в ту комнату, откуда она вышла. – Зачем вы туда проникли? – Я хотел дождаться ее там. Мне показалось это самым простым и удобным решением. В комнате был зажжен ночник. Я видел краем глаза ее рисунки, волшебницу, которой обвешено кафе матери, но я догадался, что это обман! Что она рисует это, чтобы сделать вид, что ничего не знает! Я в тот момент уверился, что, возможно, это все было специально задумано против меня. Понимаете, сколько хитрости и жестокости, чтобы скрыть правду? Я хочу, чтобы вы все это поняли. – В комнате находился маленький мальчик, – прерывает его конспирологические бредни Дазай. – Вы убили его. Убили в тот момент, пока поджидали Моёко? – Убил? Вы, как будто все это время не слушали меня или врете, что знакомились с моими записями. Это не убийство. Это акт милосердия. Еще в утробе матери он вынужден был страдать! Он ведь плохо говорил, я знаю! Я тогда все понял! К нему также могли явиться воспоминания о том страшном сне, и это столь сильно подействовало на него, что повредило его речи! Я много читал о детских болезнях. Все они, я уверен, от того, что в какой-то миг детям являлись эти кошмары! Я не представляю, как он жил с ними, мучился! И никто не понимал! Особенно его мать! И сестра! Я тогда еще больше возненавидел ее. Этот мальчик был такой несчастный и хрупкий. Перестать позволять воздуху наполнять его легкие – я сделал то, что должен был. Избавил его от мук. Он не страдал. Даже Дазай на мгновение теряет дар речи. Может, если бы перед его глазами каждый день не мелькал Акира, то он не так бы реагировал, но ему в самом деле требуется еще несколько секунд. – Продолжайте. Вы убили затем Моёко? – Нет. Не так. Я стал ждать ее. Много времени не потребовалось. Но девочка из-за чего насторожилась и вошла не сразу, но все равно разглядела меня и, перепугавшись, сначала замерла. – Она что-нибудь кричала? – Попыталась позвать отца, но я сразу попытался перехватить ее, она хотела закричать, но смогла лишь что-то просипеть. – Вы сдавили ей горло? – уточняет Дазай, памятуя о том, что какие-либо следы удушья не были обнаружены, поэтому он хотел прояснить сразу этот момент. – Нет, я просто сильно схватил ее. – Точнее. – Я встряхнул ее. Мне показалось, что она из-за этого сильно испугалась, потому что начала задыхаться и кашлять, я выпустил ее, а она стала отступать и даже смогла извернуться, когда я снова хотел ее схватить. Дазай переглядывается с Акико. Похоже на приступ панической атаки, что могла случиться с Моёко, когда она оказалась один на один с опасным незнакомцем. – Я побежал за девочкой, – продолжает дальше Нао, – и тут же уткнулся в ее отца. Он отпихнул ее, а затем, когда мы сцепились, она умудрилась проскочить между нами и куда-то побежала. Кажется, ее отец сказал ей бежать к матери. Отец их оказался не особо сильным. Я воспользовался ножом и силой оттолкнул его, потому что он все время пытался в меня вцепиться. – Куда вы его ударили? – Хотел в грудь, я точно уже не помню, я просто хотел его устранить, а он все пытался наброситься на меня. Я мог сам себя случайно ранить при этом. Я старался сильно его не мучить, ведь он такая же жертва, как и тот мальчик, что лежал в детской. Я подошел посмотреть, что с ним, и в этот момент раздался стук лестницы, ну, такой, с потолка спускают которую, услышал женский голос. Не девочки. Та женщина что-то говорила. – Она не кричала? А девочка? – Нет, я не слышал даже ее, какие-то лишь глухие всхлипывания; женщина стала спускаться, она вела девочку за руку, тащила к ванной и стала звать мужа. Меня она вовсе не ожидала увидеть. До нее не доходило, что происходит, мне так показалось. Она хотела закричать, но я бросился на нее, но перед нами оказалась девочка. Я ударил ее, не помню, куда попал, а затем ударил ее в бок, удар пришелся куда-то в кость, и нож сломался. Женщина оттолкнула меня и успела схватиться за сломанный нож, которым меня больно поранила, но я ударил ее несильно по голове и втолкнул их в ванную комнату, а сам пошел на кухню. Мне нужно было новое оружие, чтобы все закончить. – Вы заперли их? – Нет. Растерялся. Лишь захлопнул дверь. Я слышал, как они там копошились, и девочка всхлипывала. – Они совсем не кричали? – Девочка странно себя вела, но я ее не сильно же прям схватил, а она все вздрагивала, и хрипло вдыхала, и тихо всхлипывала, а женщина все повторяла, что криками они могут разбудить мальчика. Дазай сглатывает, получив ответ на вопрос, почему не было истошных воплей. Жуткая правда. – А ваша рана? Она разве не беспокоила вас? – Я тогда ее почти не замечал. Обмотал руку полотенцем или чем-то таким, первым, что попалось на кухне. – Что происходило дальше? – Женщина, видимо, пыталась помочь остановить кровь, я думал, что они закроются там, но они наоборот рассчитывали попытаться бежать; они также поднимались наверх, судя по шагам – я застал их, когда они были у лестницы в лофт. Женщина увидела меня и попыталась загнать девочку снова наверх, но я не дал, и она бросилась на меня. С ней легко было справиться. Я сразу ранил ее в живот. Оттолкнул и на полу ударил ее еще раз. Она лишь сипела и говорила «беги». А девочка даже звука не издавала. Она лишь странно хрипела и странно дышала, словно давилась. Я подумал, что это она от страха. Я боялся, что она закричит, но не был уверен, покончил ли с ее матерью. Она хотела бежать, но была уже ранена, и я перехватил ее и ударил тоже сразу в живот. В этот момент я подумал, что она больше не причинит мне вреда, но должен был в том удостовериться, мне все время представлялось, что она сейчас схватит меня за руку и начнет говорить о тех снах, что заставит меня увидеть их со всей ясностью. Дазай молча слушает его, отмечая в голове детали его рассказа. Сидящее перед ним существо ничего не чувствует из того, что можно посчитать жалостью к другому человеку. Ребенку. И в данном случае воспаленный разум этого человека лично для Дазая не служил оправданием его поведения. Рисунки Моёко в самом деле спровоцировали его, продолжив в нем ту безумную мысль о «сне эмбриона», но затем приступ прошел, а Сугияма Нао действовал определенно не в состоянии приступа, он фанатично верил в свои фантазии и избрал их руководством к действию, которое, однако, анализировал. К убийству он готовился. Это очевидно из его слов, и он явно сознает, что Дазай не так просто задает свои вопросы, но все-таки не настолько умен, чтобы изворачиваться и до конца играть психа. Дазай с отвращением представил, как через некоторое время придется привести его в тот дом и проверить все его слова на месте. А еще найдется адвокат, который будет подтирать ему сопли и призывать общественность проникнуться его страданиями. – Сколько раз вы ударили ножом мать и дочь? – Не знаю. Я просто ударял. Какой мне был смысл считать? – Когда все закончилось, что вы ощутили? – Удовлетворенность. Знаете, почти как разрядка после секса. – Вы совершали в доме непристойные действия? – Непристойные? – Нао в каком-то смысле удивлен. – Мастурбировал ли я над трупами, вы об этом? – И обо всем остальном, – кивает Дазай, в принципе, он предполагает ответ, исходя из материалов дела, но хочет понимать, имелся ли все же некий подтекст в голове Нао, учитывая его замечание. – Нет. Рядом с ними мне было бы неприятно. Но я чувствовал и без того, как адреналин бьет меня. Я теперь знал: эта девочка больше никому не причинит вред ни сейчас своими рисунками, ни в будущем. – Вы говорите, что ваши помыслы были направлены на Моёко, но вы расправились и с ее родителями. – Они мешали. К тому же мать ее была виновата перед своим сыном. – Зачем вы скрыли лица убитых? – Это тоже можно было понять из моих записей, хотя в тетрадях я оставил о том мало заметок. Я верю в перерождение душ. Это одна из проблем нашего бесконечного мучения. Наши прошлые жизни живут в нашем подсознании, но ничем не могут помочь. Я думаю, что не без их помощи я смог добраться до страшной истины. Я не знаю, доступны ли мертвым какие-нибудь сны, запоминают ли они что-то. Я освободил того мужчину, но все же я не хотел, чтобы он смотрел на меня и потом узнал. Он ведь бы не понял меня, хоть и мужчина. – Сугияма-сан, у вас что, проблемы с противоположным полом? – вдруг аккуратно спрашивает Кояма-сенсей. – Мне не интересны ни женщины, ни мужчины. Но женщины открывают для нас этот мир мучений. Выпускают жить с травмой. – Но как же они в этом виноваты? Женщины точно также появляются на свет, не говоря уже о муках, что выносит женский организм, давая жизнь, и это реальность, а не теория, – Дазай очень хочет услышать ответ на свой вопрос. Особенно потому, что знает, что разумного ответа не существует. Все остальное – из области неуравновешенной психики и вопроса, который задал Кояма. И у Нао нет ответа. Все его знания – сплошные пробелы. Сахарные стены, что он расставил вокруг себя, да жить так на самом деле нельзя. Дазай снова видит, как он злится, потому что прекрасно сознает, что его на этом подлавливают, что он не может себя оправдать. – Они скрывают правду. Я знаю. Я в этом уверен, – только и может он выдавить из себя, его дыхание учащается, словно что-то злое в нем пытается пробудиться. – Знают, потому что не могут не чувствовать боль жизни внутри себя. Снова ничем не подкрепленные заявления. – Слышите? – он смотрит на ученых. – Вы должны это осознать! И не мучить своих пациентов! Вы должны как можно быстрее ознакомиться с моими трудами! – Мы ознакомимся, обязательно, а пока отвечайте на вопросы. Нам это тоже важно, – говорит Вакабаяси через способность Танидзаки. Дазай кивает в пространство и просто задает следующий вопрос конкретно по материалам расследования. – Зачем вы оставались в доме с трупами? – Хотел убедиться, что они действительно мертвые, – поняв, что спорить и разрушать его теорию более никто не собирается, Нао отвечает спокойно после краткой паузы. – Столько времени? Вы же увлекались медициной, собирались стать врачом, вы должны знать признаки того, жив человек или нет. Покойники вас не пугают, я так понимаю? – Я оставался там, потому что так хотел. Я даже думал стащить их всех в одну комнату, но затем решил, что так все запачкаю кровью, если начну трогать их. Мне они не мешали. Дазай переглядывается с Акико. Знают они таких преступников, которые совершив убийство, потом просто наслаждаются плодами своих трудов. Не факт, что Нао наслаждался, но явно, учитывая его поведение, ему требовалось некоторое удовлетворение от своих действий. – Чем вы занимались? – Решил осмотреться в доме. Спустился вниз, выключил лишний свет. Потом проверил еще раз, мертвы ли они, – Сугияма многозначительно в этот момент посмотрел на Дазая, чтобы он даже не смел подвергать насмешкам важность этого действия! – Когда я заходил к мальчику, убедиться, что с ним покончено, то вспомнил, что здесь в этой комнате могут храниться те ужасные воплощения снов о зарождение и развитии жизни. Я попытался собрать рисунки вместе, но их оказалось очень много. По всему дому! Я не стал разбирать, чтобы ненароком не рассмотреть рисунки, хватал все, что попадалось под руку. Я хотел их сжечь, стащил их в ванную комнату вместе с другими бумагами, но меня чуть не вырвало от, того, что я то и дело натыкался глазами на рисунки девочки. Я просто разорвал некоторые, но потом просто решил бросить эту затею. Мне было очень плохо, но постепенно отпустило, пока я сидел в ванной. Только рука разболелась из-за раны. – Вы принимали какие-нибудь лекарства из аптечки Миямото? – Нет. Только воспользовался бинтами, чтобы остановить кровь, но их было мало, и я стал хватить то, что придется. Лекарства мне были не нужны. Я решил, что лучше посмотреть, что у них в холодильнике. – И вы решили разорить его. – У них там было много вкусного, я подумал, что мне так станет полегче, что я смогу снова владеть собой, тем более когда я уже сделал самое главное. Там я также нашел мои любимые дораяки из кондитерской. – И вы все съели? – А что такого? Там было еще много мороженого, я люблю его. – Вы употребляли только сладкое? Пили чай? – Больше ничего. Чай я люблю. Любой, но лучше, чтобы поменьше горчил. – Алкоголь? – Меня от него тошнит. И голова еще ужасней болит и я ничего не запоминаю из тех знаний, что мне приходят. – Вы пользовались каким-нибудь парфюмом? – Парфюмом? – Нао удивляется. – Какой странный вопрос. Не помню. Да и с чего бы? – На одном из платков оставленных вами были следы парфюма. – Платок… Наверное, оставил, не помню, честно. Платок… Мать, может, побрызгала, она часто тогда покупала всякие реплики ароматов, но использовать было негде. – У вас с собой была поясная сумка. – Я положил в нее нож, хотя я хотел взять другую. А, там были лекарства от болей в голове. – Вы их приняли? – Дазай мысленно делает себе пометку о том, чтобы сделать приписку, что следы от лекарств в той сумке – обезболивающие. – У вас болела голова? – Нет, но принял на всякий случай. Я стал пить все заранее, чтобы боль не успела разрастись. Тогда мне это было ни к чему. – Провод телефона вы намеренно перерезали? – Провод? Не помню. Наверное, да. Вдруг бы они стали куда-то звонить. – Вы сняли с себя часть одежды. Специально? Что-то под ней было поддето? – У меня под толстовкой был еще легкий свитер. – То есть вы специально так оделись? – Нет, просто вечерами в декабре прохладно может быть. Не хотел замерзнуть, так как предполагал, что могу только глубокой ночью попасть в дом. – Предполагали… Удачное предположение, чтобы потом уйти в незапачканной кровью одежде. Зачем только вы вещи оставили? Вы неужели не понимали, что это будет служить уликой? Как и следы крови и отпечатки пальцев. – Не знаю, что сказать. Я не размышлял тогда, что меня будут ловить и судить. К чему такие заботы? Мне стало спокойно и я вел себя, как обычно, как дома. Возможно, я слишком успокоился, ведь отныне я знал, что эти страшные сны не смогут проникать в мир! Эта девочка несла угрозу. Как и ее мать, как и моя мать. Все. И я сделал так, чтобы хоть кого-то спасти. Она не продолжит свой род, не породит новое несчастное существо. Мне стало так спокойно от этой мысли, что я ощутил что-то вроде радости. Мои действия были не против этой семьи конкретно. Я просто боялся, что эти страшные сны выйдут наружу. – И тем не менее вы в самом начале мне сказали, что хотите донести до людей это открытие. Нао с подозрением глядит на Дазая, который снова ловит его на одном и том же. – Я не имел в виду, что это надо раскрывать всем подряд. Таким, как он, – Сугияма кивает на доктора. – Такие люди должны знать. Я еще раньше пытался это сделать, но тогда не имел всех сведений. – И они появились у вас после того, что вы сотворили с Миямото? – В каком-то смысле, – уклончиво вдруг отвечает Нао. – И чего же вы ждали двадцать лет и не несли свои знания нужным людям? – Дазай уже откровенно давит на него. – Это уже не ваше дело. Я готов отвечать только на вопросы о том, что произошло в доме. Об остальном я не с вами буду говорить, – надо же, как дерзит! Дазай усмехается ему в лицо, с намеком, что все и без ответов ему ясно, и что Сугияма Нао – лишь жалкая и жестокая тварь, пусть в некотором смысле и не лишенная интеллекта и воображения, как и маленькая Моёко. Он решает продолжить допрос в прежнем ключе. – Вы копались в личных вещах семьи, пользовались их компьютером – в чем была цель? – Мне стало интересно узнать что-нибудь об этих людях, – Нао оживляется мгновенно, решив, что его манипуляции допросом работают. – Вы украли деньги. – Я подумал, что они не будут им нужны. Я потом отдал эти деньги матери и попросил купить краски. – Зачем? Чтобы перерисовывать работы Моёко? – Я просто люблю рисовать, – отрезает он и молчит. Дазай в этот момент думает: это ведь не наивность, это наглость – так давать показания, словно без страха, словно что-то рядовое произошло. Он ведь не может не знать, что к высшей мере его не должны приговорить, если решат, что он псих. Псих, который считает себя правым и в своих рамках нормальным, но при этом прикидывается психом, потому что – обычный жалкий трус. Такое сочетание встретишь редко. – А зачем вы пытались приобрести билеты на спектакль в театре Shinjuku Koma? – Я не знал прежде, что так можно. Я зашел на какую-то открытую страницу, а с нее по рекламе попал на сайт театра. Я еще подумал, что так удобнее покупать билеты. В детстве я был в театре, но у меня там болела голова. Я подумал, интересно, а сейчас она будет болеть у меня в театре? Только у меня не получилось взять билеты. Может, там денег не хватило, я не помню. – Во сколько и как вы покинули дом? – Я передохнул. А время… Не помню. Я не смотрел на часы. Но светать не начало еще. Я выбрался через то же окно. – Вы сразу пошли домой? Каким маршрутом? – Я ходил кругами. – Заметали следы? – Нет. Хотел развеяться немного. – Сможете показать на карте? – Вряд ли. Там было много парковых дорожек. – Ясно, – кивает Дазай, убрав руку от телефона, за которым потянулся, предполагая открыть на нем карту; он решает спросить: – В больницу не обращались? – Мне попалась одна, название не запомнил. – Там же в Хонмоку? – Нет, подальше. Я все бродил в округе, рука все сильнее ныла, а сам ничего сделать не мог. – Почему же ушли? Испугались, что вас раскроют? – Нет. Больница была плохая. Дазай предполагает, что в госпиталь Washinzaka Нао в самом деле забрел тогда, но, поняв его направление, он тут же удрал. Уточнять не стал пока, просто делает себе пометку изучить маршрут, когда они будут непосредственно у места преступления. – После пошли домой? – Да. Решил, что так лучше всего. – Ваша мать не слышала, как вы вернулись? – Нет. Она даже не сразу узнала, что я выходил. – Но потом вам все же пришлось признаться. – Я убедил мать, что надо молчать. Должна же была быть от нее польза, помимо того что она пичкала меня таблетками. Она никогда хотела заморачиваться моими проблемами, потому что они отражались на ней самой, заставляя переживать. – Вы потом размышляли о том, что вы сделали? – Вы хотите спросить, испытываю ли я вину? Да, потом я много думал. И сейчас уверен, что слишком поддался своим страстям и наваждению, не рассмотрев все варианты решения этой сложной проблемы. За этой я на себя злюсь и сожалею. – Как скоро вы об этом подумали? – Какая разница? Ну, когда уже началось расследование и смотрел на все со стороны по телевизору. – Эти ваши наваждения или припадки после имели место? – Нет. – А недавний случай? – Недавний? – Когда мать возила вас к неврологу. Вы напали на нее и нанесли ей серьезные раны в области живота. Он задумывается, и можно заметить обеспокоенность. – Я все эти годы никуда не выходил и такие приступы как будто прошли. Я не думал, что может что-то такое повториться, даже не понял, что его спровоцировало. Передо мной пронесся тот самый сон, и я ощутил себя погруженным в жидкость, как тогда, во чреве матери. И захотел себя спасти. Вынуть из этого затхлого ада. – Но после вам стало легче? – До сих пор чувствую отголоски. Помогают лекарства, которые дала мать. И здесь мне что-то дали. Кояма кивает на это заявление. – Судя по всему, в плане этих приступов в самом деле можно будет прийти к заключению о психических отклонениях, – Акико склоняется к Дазаю. Он согласен с ней. Здесь он не сможет доказать, что Нао адекватен. Дазай одергивает себя – это будет все заботой обвинителя! Чего он так переживает? Но Дазай переживал. Ведь перед собой видел виновного и не хотел, чтобы тот и дальше сознавал, что ничего страшного ему за его деяния не будет. Перед Накагавой неловко. А еще – это как будто личное. Дазай не может принять такой примитивный и зверский мотив убийства девочки и ее семьи, но так и есть, и от этого мерзко. – В кафе вашей матери висели рисунки, которые вы, как я полагаю, перерисовали еще тогда с работ Моёко. Попытались сделать точные копии, только хуже. Зачем? – Дазай еще до приезда в госпиталь получил краткий отчет об обыске в кафе и знал, что прошлой ночью Сугияма Тиё пыталась уничтожить именно те рисунки, испугавшись. – Она не выходила из моей головы долгое время. Я попросил мать принести мне рисунки девочки. – Ей не показалось это чем-то странным? – Я сказал, что так хочу попросить у нее прощение. – В самом деле? – Она не оставляла меня, мне нужен был какой-то контакт с ней. Мне хотелось прикоснуться к чему-то, что связано с ней. В дом я не мог вернуться, но стал перерисовывать все ее работы, что мог достать. – И вас уже они не пугали? Ну, не считая девочек-волшебниц. – Тогда уже нет. Наоборот. Мне стало спокойнее. Я сознавал, что она мертва и более не о чем переживать. Все ее рисунки больше не оживут. Дазай еще не встречал убийцу, который подобным образом удовлетворял бы себя мыслями от содеянного. Это какой-то иной вид возбуждения, основанного не на сексуальных отклонениях, при этом все равно обращенный к примитивным жестоким инстинктам. – Зачем вы потом это отдали матери? – Я не отдавал. Она сама забрала мои работы с теми, что рисовала девочка. Я был очень зол, но не стал с ней спорить. Ей с чего-то нравились мои работы. Она любит разглядывать мою детскую мазню. – Вы не называете Моёко по имени. Словно она лишь обезличенная жертва. – Вы неверно понимаете меня. Меня гнетет эта ситуация, я не могу о ней спокойно думать. Со временем сожалению стало мучить меня, не знал куда деваться от этого. – Сожаление? О ком вы сожалели? О ней или о себе? И тут Нао явно ощущает подвох и понимает, что слишком увлекся своими же переживаниями, из-за чего слишком замерцала перед глазами его бездушность, и он поспешно начинает бормотать. – За кого вы меня… Как вы думаете, что я правда не раскаивался… Мне жаль девочку, это все обстоятельства, я уже сказал, но ничего не поделать… – Если человек сожалеет, раскаивается, – перебивает его Дазай довольно резко, – то, предполагается, что он захочет искупить свою вину. Но вы не спешили признаваться. И не сделали этого за все эти годы, пользуясь тем, что оставленные вами улики не давали возможности вас выявить, так как вы более нигде не светились. И то, как вы даете показания, говорит не о желании признать свои действия, а просто является возможностью вместе с тем поведать свою теорию, при этом весьма несуразную, ибо далека она от самой простой морали. – Посторонний не может судить о раскаянии другого. – Нет, может. И в вас я раскаяния не вижу. Я больше скажу: я меньше всего верю в то, что вашими действиями именно что двигала ваша теория о сне, все эти ваши якобы знания. Вы верно смотрели в корень – в наши примитивные повадки, которые возникли в процессе эволюции, это верное было направление, но эти примитивные повадки, звериные и бессмысленные, нежелание человека остановиться, словно похоть какая его зовет, – вот ваши действия, порожденные низменными порывами, что лишали вас комфорта. Сожаление? Вы о себе сожалеете, что вас никто не понимает и не оценит ваших поступков. А на девочку и ее семью вам плевать. – Вы совершенно не слушали меня! Я не мог иначе… – Закончим, – Дазай резко поднимается, а Нао пугается его движения, шарахается даже в сторону. Он явно окончательно понял, что не верят в его попытку изобразить мученика великого знания, а видят в нем лишь убийцу, которые действовал на примитивных инстинктах. – Господа, благодарю за внимание, – Дазай кланяется, разыгрывая спектакль до конца. – Прошу вас всех на выход. – Нет! Дазай-сан! Вакабаяси-сенсей! Масаки-сенсей! Я хочу поговорить с вами! Мне нужны ваши ответы! Вы же услышали! Я дам вам прочесть мои заключения! – Нао дергается, но люди Коямы его останавливают. – Мы с вами позже пообщаемся, вы интересный экземпляр, – голосом Масаки сообщает иллюзия и, словно о чем-то переговариваясь с коллегами, идет в направлении выхода, явно оставляя Нао в глубочайшем чувстве разочарования. И это еще Дазай не раскрыл перед ним всей правды этого представления! Но лучше пусть пока ничего не знает. Может, и вообще не узнает. Нао возмущен, но Дазай, когда ученые покидают палату, а иллюзия рассеивается, сам торопится выйти, одобрительно кивая Танидзаки, уже стоявшему в коридоре. Рядом оказывается настоящий доктор. – Кояма-сенсей, полагаю, скоро сюда прибудут специалисты, которые вместе с вами займутся обследованием подозреваемого. Переговорим перед этим моментом. – Как скажете. – Ёсано-сан, – Дазай манит ее к выходу, при этом слышит, как Нао зовет его, но не хочет больше находится вблизи этого человека и скрывается за дверью. Доктор остается в палате, туда заходит еще медсестра, что дежурила снаружи, к ним подбегает Ацуши-кун, которого до этого Дазай отпустил сходить купить себе какой-нибудь завтрак. – Я решил не беспокоить вас во время допроса, Дазай-сан. – Присматривай пока и дальше за ним, хотя, если ничего не спровоцирует и Кью снова не вырвется на свободу, сперев у нас куклу, сомневаюсь, что с ним снова случится какой-то припадок. Танидзаки-кун, ты отлично справился! – Да ладно уж, Дазай-сан. Легкотня. Не битва ж какая. Хотя… Этот Нао! Местами мне немного дурно было. Я же был в тот доме. – Все нормально. Можешь быть пока свободен. Не знаю, придется ли еще разыгрывать подобную сцену, надеюсь, что нет, ибо больно жирно будет для такой сволочи – выполнять все ее просьбы. Директор затребует и от тебя отчет. Это будет важно также в дальнейшем разбирательстве по этому делу. – Я уже подумал о том. Поеду сейчас же в офис все подготовить, пока память свежа. – Спасибо. Дазай, прежде чем что-то делать дальше, присаживается в холле в кресло, предварительно взяв холодной воды из автомата. Акико тоже там покупает себе зеленый чай и присаживается рядом. Она сначала молчит, а потом все же не может не поделиться своими впечатлениями. – Не знаю, кто из них хуже. Этот тип или тот, что мы допрашивали тогда в Минато. Дазай как будто о нем уже и забыл, едва тот подозреваемый педофил отвалился от списка, он уже и думать не думал о нем, но согласно кивает. У каждого свой уровень мерзости. Ни в тот, ни в другой у него нет желания погружаться, и в то же время он слышит внутри голос лицемерия, немного тихий, но все равно слышимый. Он ему говорит – чем ты, Дазай Осаму, после всех своих деяний в Портовой мафии, лучше, чем все эти маньяки? Чем этот псих с его фантазиями, которые вовремя надо было купировать лекарствами, но о том никто не позаботился? Дазай хоть и на светлой стороне уже несколько лет, но это чувство, что он где-то лукавит, осуждая других, но не себя, в который раз изъедает его. Он осуждает, но имеет ли он, с таким прошлым, право осуждать? Рефлексировать на эту тему в психиатрической больнице – ничего лучше он придумать не мог, так что решает, что лучше поступить как обычно – заняться работой. Тем более что в его планах был выезд вместе с полицией в дом Сугияма и повторный допрос Тиё прямо на месте. Так что ему приходится дождаться доктора, чтобы договориться о том, чтобы они могли на время забрать подозреваемую сообщницу убийцы. Кояма препятствий не видит, но все же прежде хочет, чтобы женщину еще раз обследовали. Акико также при этом присутствовала, и позже сама расписалась в том, что физически с женщиной все нормально. Пока она была занята, Дазай созвонился с Фукудзавой, который пока что не дергал Дазая необходимостью отчитаться за каждый шаг. Кратко он поведал начальству о текущей ситуации, о своем видении виновности подозреваемого; Фукудзава молча выслушал, попросив в ближайшее время снабдить его копиями записей из тетрадей Сугиямы Нао и желательно побыстрее изучить его ноутбук, а также добавил: – Накагава-сан уже в курсе, что убийца пойман, хотя в новостях пока общая информация, я дал команду раньше времени не распространяться, позже отправлю Танидзаки, чтобы иллюзиями отвадил до конца твоего расследования случайных зевак, хотя мне обещали выставить там полицию по всему периметру. Свяжись с Накагавой. Уверен, ей стоит все узнать. И не от постороннего. – Понял, – лишь кратко отвечает Дазай, и вообще-то он надеялся, что директор сам таким займется, но, судя по шуму, он куда-то ехал, Акико что-то мельком говорила, что тот сопровождает Рампо во вопросу дела, которым тот занимается. Накагава отвечает моментально. Словно все это время сидела и гипнотизировала телефон на звонок. – Дазай-сан! Я ждала еще утром, что вы позвоните. – Необходимость проведения допросов. К сожалению, не мог сразу с вами связаться. Простите за ожидание. – Да, я понимала, не подумайте, что осуждаю, просто взволнована… Это правда? Мне позвонила одна знакомая из Хонмоку. Она видела, как оцепили кафе Little Georgie. – Все верно. Я на сто процентов уверен, что преступником, ворвавшимся в дом вашей сестры и убившим всех, был Сугияма Нао. – И она знала? Тиё знала? – Да, Накагава-сан. Молчание. Сколько раз Дазай уже встречал подобных ударов в спину? Когда тебе сочувствуют в глаза, а там, за глазами, кровь хлещет. – Он что-то сказал? Почему так поступил? – Низменные инстинкты. Хотя так сложно сходу объяснить. Лучше вам дождаться предварительных результатов расследования. Она молчит несколько секунд. Дазай выжидает, а на самом деле хочет сбросить вызов. – Спасибо, Дазай-сан. Я не буду более отрывать вас от дел. – Я с вами еще свяжусь. – Благодарю. Много раз благодарю. Не скажу, что теперь буду спать спокойно, и мыслей стало в голове еще больше, но так нужно было. Очередной год без моей сестры и племянников. Спасибо, что так быстро справились. – До свидания, Накагава-сан. Дазай еще минут пять находится в своих мыслях, пока к нему не подходит Акико. – Мы готовы выезжать. Полиция машину предоставит. Сугияма просила успокоительных, ее просьбу удовлетворили, но врач на самом деле не видит показаний для серьезных препаратов, так что ей дали лекарство на обычных травах. Я к тому, чтобы ты знал, что она точно полностью адекватна. – Тогда более не будем задерживаться. Тем более что пресса уже начала шевелиться.