Во тьме — дотла

      Даламар до цветных пятен перед глазами жмурится — с каждым толчком, с каждым коротким голодным укусом-поцелуем по своду ключиц. Стянутые не то лентой, не то самой магией запястья светом полной черной луны обласканы, Лунитари алыми бликами в волосах пляшет — кровавыми брызгами преломляется, и Нуитари это нравится. Покорность эта, благоговение, преданность — магии, одной только магии, теперь — только магии! И пусть чужая метка на груди его последователя — что ж, он простит. Потом.       Даламар совершенен в своей наготе. Кажущаяся хрупкость сочетается с талантом и силой, и — что уж, он был хорошим учеником. Он многое познал. Нуитари позволяет себе любоваться — россыпью тонких царапин, оставленных его когтями на дугах ребер, темнеющими цепочками поцелуев на горле. Иных украшений он не подарит никогда, иных и не надо. Они похожи — человеческая аватара бога и человеческий сосуд Даламара. Они похожи не только телом, потому что магия полнит их кровь, их сердца, души — всё связывает крепче любых лент и цепей.       И в такие ночи Нуитари играет — полнит чужое тело собой, позволяя ощутить мощь и силу, какой хрупкое этому телу не добится. Это не покровительство. Это не любовь. Это давно уже не игра. Нуитари не пытается подобрать нужного слова — зачем? Ни «любовник», ни «фаворит» не отразят и капли реального.       Слова всегда остаются только словами. Бессмысленными звуками.       — Мой, — смеется он, вдруг осознав то единственное, что мог бы сказать — о Даламаре. И тот, выгнувшись лозой в его руках, до самых звезд доставший где-то там, на самом пике, беззвучно повторяет сочетание букв в забытьи и замешанном на боли удовольствии. Как будто бог, как будто магия могут быть чьими-то!