A place where you belong

Чонгук уже хотел начать обзванивать больницы в поисках Наён, которая вот уже четыре часа назад должна была быть дома, однако до сих пор не появилась и при этом не отвечала на многочисленные звонки. Когда же он услышал проворачивающийся в замочной скважине ключ, то не мог решить, что сделать сначала — убить девчонку или зацеловать до полуобморочного состояния. На трясущихся ногах он протопал к двери и сунул руки в карманы, чтобы не наброситься на Наён в то же мгновение, когда она переступит порог. Однако стоило ему увидеть мрачное лицо Юнги за спиной девушки, как беспокойство превратилось в отчаянный мандраж, проникавший в каждую клеточку, вызывая тремор внутренностей, которые скручивало словно судорогой. — Что?.. — начал было он, однако Юнги чуть заметно покачал головой, давая понять, чтобы тот не задавал ненужных вопросов, по крайней мере, пока. — Спасибо, что проводил, — осипшим голосом проговорила Наён, повернувшись к другу и бросив на него усталый взгляд. — Иди. Уже поздно. — Ты уверена? — на всякий случай спросил Юн, понимая однако, что сейчас подруге с Чонгуком необходимо побыть наедине и выяснить все раз и навсегда. Несколько часов они просидели в парке. Наён пересказала все, что услышала от бывшей Гука, в мельчайших подробностях, словно каждое слово прочно отпечаталось в ее сознании. И это пугало Юнги. Он не верил, что все происходило так, как поведала Виён, но Юн смотрел на ситуацию более трезво. В отличие от Наён, измотанной долгими месяцами неизвестности и таинственности со стороны Чонгука. Мин даже не исключал, что их пара может расстаться. По крайней мере, настроена Наён была вполне решительно: она оказалась не готова мириться с тем, что Чонгук так долго скрывал от нее всю ту мерзость, которая некогда присутствовала в его жизни. Но лезть в их отношения Юнги не стал бы, даже если бы знал, что Виён солгала с первого и до последнего слова, а в этом он, увы, не был уверен. Попрощавшись, он вышел на улицу, но вместо того, чтобы направиться в общагу, набрал номер Хосока. — Можно, я приеду к тебе? — спросил Юн, едва послышался в трубке знакомый голос. На фоне играла музыка и доносились голоса. Чон явно находился в каком-то людном месте, скорее всего, в клубе. Но стоило ему услышать потухший голос Юнги, как он бросил: — Ты где? Я приеду за тобой. Мин сообщил, что будет ждать возле его бывшего дома, и, сунув замерзшие ладони вместе с телефоном в карманы толстовки, уселся на лавочку, вглядываясь в тускло освещенную желтыми фонарями улицу.

***

— Что случилось? — усевшись напротив Наён и встревоженно всматриваясь в заплаканное лицо, уже в который раз спросил Чонгук. За те пять минут, пока закипала вода и заваривался травяной чай, он успел передумать столько версий, что позавидовал бы самый лучший детектив, но ни одна не казалась Чонгуку более вероятной, чем отчаянная мысль о Виён, настойчиво сверлившая мозг. А когда Наён подняла на парня свои карие глаза, казавшиеся сейчас почти черными и какими-то потухшими, он все понял без слов. Сердце отчаянно ухнуло и словно провалилось в желудок, съежившись от страха. Сомнений не осталось, они разлетелись, словно пожухлая осенняя листва под резким порывом ветра. По спине крался липкий холод, от которого волоски на руках шевелились, вставая дыбом, а грудь сжимало будто тисками. «Она все знает, — долбилось настойчиво в его голове. — Это конец». Чонгук даже дышать боялся, опасаясь, что каждый вдох может стать последним. Ему показалось, что пока его организм бездействует, время словно остановилось, а, значит, еще несколько мгновений Наён будет рядом, прежде чем навсегда исчезнет из его жизни. И Гук ждал, потому что заговорить первым — означало подписать себе смертный приговор. Что он мог сказать в свое оправдание? Почему так долго оставался с женщиной, которая мучила его, изводила своими скверными желаниями и извращенным взглядом на жизнь? Почему не бросил ее еще тогда, в свой восемнадцатый день рождения, когда она впервые занялась сексом с его лучшим, точнее, бывшим другом на глазах влюбленного подростка? Почему терпел унижения не один год, оставаясь верным ей, как преданный пес? Он и сам не смог бы ответить на все эти вопросы, даже если бы задавал их себе каждый день. А тем более не произнесет ни слова в свое оправдание, глядя в глаза той, что верила ему и чьи ожидания он так и не оправдал. Чувство вины давило изнутри, сжимало сердце стальным кулаком, разрывало легкие, царапало вены, скручивалось змеиным клубком в животе, жаля, отравляя кровь смертельным ядом, после которого не выжить — противоядия не существует в природе. Оно сжирало изнутри, вызывало болезненные спазмы и острые приступы тошноты. И Чонгук стойко переносил все это, принимая, как заслуженное наказание. И ждал. — Я услышала ее версию, — проговорила, наконец, Наён, однако голос ее звучал не так, как обычно — звонко и чисто, он был тусклым и скрипучим, словно старая, несмазанная дверь, шатающаяся на ржавых петлях, подталкиваемая ветром. — Хочу теперь узнать твою. Чонгук сглотнул несуществующую слюну, отчего горло болезненно свело. Даже если бы захотел, парень не смог бы выдавить из себя ни слова. Но он и не хотел. Смысл оправдываться перед той, которая верила безоглядно и безоговорочно, если он сам себя оправдать не может? Гук молчал, уткнувшись расфокусированным взглядом в пол, и вслушивался в повисшую густую тишину, давившую на уши, словно он быстро опускался на дно океана. Так и не дождавшись ответа, Наён грустно усмехнулась: — И когда ты планировал подложить меня под своего друга? Кстати, кто был бы первым? — Что? — Чонгук вскинул недоумевающий взгляд, в котором прозрачно читалось непонимание. — Ты о чем? — Ну как же, мы ведь уже полгода вместе, тебе, должно быть, скучно, учитывая однообразие наших сексуальных отношений. — Что она тебе наплела? — прошипел Чонгук, в одно мгновение оказавшись рядом с Наён, схватив ее за плечи и подняв на ноги. — Что эта сука тебе наговорила? — он встряхнул девушку достаточно сильно, и ее голова дернулась, как будто она превратилась в тряпичную куклу в крепких руках. — Ну же, не молчи! — Она мне все рассказала, — обреченно сообщила Наён. — И судя по твоему молчанию, многое из того, что она сказала, — правда. — Да, я молчал, — сдался парень, отпуская девушку и отступая на шаг. — Молчал, потому что не представлял, как смогу произнести все это вслух. Как смогу смотреть после всего тебе в глаза. Я сам себе противен, а ты просто возненавидела бы меня. — И ты предпочел врать мне, каждый день, каждую минуту. Скрываться, умалчивать, недоговаривать. Неужели действительно верил, что сможешь скрыть такое? — Хочешь узнать правду? — полушепотом произнес Чонгук, улучив момент, когда Наён переводила дыхание. — Что ж, я расскажу тебе. Мне больше нечего терять. Парень устало опустился на стул, упершись локтями в колени и обхватив ладонями голову, с силой стискивая волосы. А когда заговорил, у Наён сердце сжалось — столько боли и ненависти к себе самому было в нем.

***

— Что случилось? — встревоженно поинтересовался Хосок, когда замерзший не то от холода, не то от случившегося Юн забрался в тёплый салон «ровера» и зябко поежился. Таким Чон давно уже его не видел. И дело было не в нахмуренных бровях и мрачном выражении лица — это состояние давно стало неотъемлемой частью Мин Юнги. Сегодня все выглядело иначе, гораздо хуже, чем обычно. Из парнишки будто бы разом выкачали всю энергию, вытянули жизнь до последней капли, оставив лишь телесную оболочку, которая продолжала дышать, передвигаться, говорить. Но кроме механических действий в нем не осталось ничего. Ни единой эмоции. Юнги сейчас напоминал бесчувственного андроида, запрограммированного на скупое существование. — Поцелуй меня, пожалуйста, — попросил вдруг парнишка, повернувшись к Чону и посмотрев на него потухшим взглядом. И Хосок физически ощутил тяжесть, навалившуюся на Юнги. Он не понимал природу этой неподъемной ноши, да и не хотел понимать. Просто притянул парнишку за шею и легко прикоснулся теплыми губами к чужим, искусанным и потрескавшимся за несколько часов, проведенных в парке под усилившимся к вечеру осенним ветром. Целовал нежно, неторопливо, вкладывая в этот поцелуй всю ласку, на которую только был способен. И не заботило его то, что за Юнги могут охотиться папарацци, что их могут заснять любопытные камеры снующих вокруг айдолов фотографов. Да пусть хоть весь его идеальный мир треснет по швам, развалится на куски, разлетится к чертям — сейчас, в данный конкретный момент времени, Хосока волновало одно: спокойствие Мин Юнги, который тянулся к нему в поисках тепла и любви. И если он хоть на долю секунды сможет заставить парнишку улыбнуться и вдохнуть полной грудью, то Хосок готов за это заплатить даже самую высокую цену. — Может, поужинаем где-нибудь? Ты давно ел? — Чон усмехнулся, окидывая взглядом худенькое тельце, закутанное в мешковатую одежду. — На тебя уже смотреть без слез нельзя. На нас скоро твои фанаты в суд подадут за жестокое обращение. Подумают, что мы вас всех голодом морим. Монолог Чона не оставил Юнги равнодушным, и парнишка засмеялся, даром, что смех этот больше напоминал скрип несмазанных дверных петель. Зато улыбка, обнажившая белые зубы, выдала поднявшееся настроение Мина с головой. — Помнишь, в тот первый вечер ты повез меня в кофейню. — Мужчина кивнул. — Поедем туда? — Конечно. Чон быстро мазнул влажными губами по теплой щеке, запустил двигатель, и «ровер» плавно тронулся с места.

***

Чонгук даже не помнил, как оказался сидящим на полу кухни, привалившись спиной к стене. Произнеся первые слова о своем прошлом, парень уже не мог остановиться. Говорил не умолкая, раскрывая Наён свою историю, начиная с самого первого мгновения, когда увидел Виён в коридоре агентства, нереальную, словно сотканную из самых изысканных материй, окутанную волшебным светом, притягательную и соблазнительную, и до того вечера, когда подобрался к самому краю пропасти в своей безумной влюбленности. Девушка слушала его, бесшумно сглатывая слезы. Ей было безумно жаль, что она довела сильного, терпеливого и стойкого Чонгука до истерики. Смотреть на него, разломанного на куски, истекающего кровью, со взглядом загнанного в смертельную ловушку зверя, было невыносимо. Однако, с другой стороны, девушка понимала, что рано или поздно этот болезненный гнойный нарыв необходимо было вскрыть. Да, больно. Да, разрушительно. Да, мерзко и противно. Только вот, пряча эмоции внутри, Чонгук жестоко обманывался, думая, что так легче. Собственное отравленное сознание разъедало его душу, проникало в самые отдаленные уголки, где еще теплились жалкие крохи надежды. Он как можно дольше удерживал Наён на расстоянии вытянутой руки, опасаясь, что заразит и ее этим неизлечимым вирусом. И лишь изредка позволял себе вдыхать ее исцеляющий аромат. Чонгук замолчал, ощутив абсолютное опустошение, и несмело поднял взгляд на девушку, сидевшую рядом с ним на коленях и смотревшую, казалось, в самую сердцевину, почерневшую, едва дышащую, находящуюся у самой грани, за которой нет ничего: ни радости, ни боли, ни сомнений — мертвая и непроглядная пустота. Наён забралась на парня, оседлав его бедра, и взяла лицо Гука в свои теплые ладошки. — Посмотри на меня, — попросила она чуть слышно, а когда невесомый взгляд скользнул выше и столкнулся с ее теплым и лучистым, прошептала: — Просто доверься мне. Я никогда не причиню тебе боль. Я не Виён и никогда ею не стану. Мы с ней как два полюса, которые вроде и являются вершинами планеты, но абсолютно разные. — Теплые губы коснулись щеки, проследовали к виску, а нос уткнулся в растрепанные волосы. — Мне жаль, что все это было в твоей жизни. Но теперь все закончилось и больше не вернется. Руки Чонгука скользнули на талию девушки, прижимая стройное тело до невозможности близко и зарываясь лицом в изгиб изящной шеи. — Я так боялся потерять тебя, — выдохнул он, обжигая ее бледную кожу. — Боялся, что ты даже разговаривать со мной не захочешь, когда все узнаешь. — Глупый, Гук-и, — усмехнулась она. — Какой же ты глупый. Я не бросила бы тебя, даже если бы узнала, что ты ешь младенцев на завтрак. — Ну нет, на завтрак — ни за что, — пообещал Чонгук. — Исключительно на поздний ужин, когда ты засыпаешь. Заливистый смех Наён рассыпался хрустальными брызгами, разбивая густую давящую тишину. И на душе Чонгука стало вдруг так легко, словно разом слетели тяжелые свинцовые цепи. Впервые за долгие годы парень вдохнул полной грудью и не испытал при этом боли. Ему хотелось сидеть так вечно и не шевелиться, греться в объятиях любимой девушки, прислушиваться к гулкому биению сердца, не понимая, то ли это трепещет сердечко Наён, то ли его собственное пытается вырваться наружу. — Я люблю тебя, Чонгук-и, — прошептала девушка, целуя его в макушку, и от этого прикосновения по всему телу парня пронеслась теплая волна, оживляя каждую клеточку, пробуждая жажду жизни. Он ничего не ответил, лишь сильнее прижал к себе податливое тело, утыкаясь носом во влажную кожу на шее и насыщаясь тонким ароматом. Большего Наён и не требовалось. По крайней мере, в этот вечер. Достаточно того, что Гук открылся ей, наконец-то сумел довериться, впустил в свой мир, который долгое время был заперт на стальные засовы. — Очень люблю.

***

Тэхён стоял рядом с кроватью, на которой звездочкой раскинулось пьяное тело, и на его приоткрытых губах играла легкая улыбка. В голове снова и снова проносился непростой путь от машины до квартиры, на протяжении которого Чимин, не замолкая, продолжал ругаться на своего продюсера, Тэхёна, его дядю и вообще все их многочисленное семейство. Обещал, что продаст душу какому-нибудь демону лишь за то, чтобы Кимы больше никогда не появлялись в его жизни. В их с Намджуном жизни. Однако стоило Паку утонуть в мягком матрасе, накрытом толстым одеялом, только под которым Техён и мог согреться длинными холодными ночами, кутаясь в него с головой, как он тут же провалился в хмельной крепкий сон, и снился ему, по всей видимости, его возлюбленный Намджун, потому что пухлые губы растянулись в блаженной улыбке. И внутри Тэхёна заскреблась какая-то мелочная ревность. Чувство это, совершенно не присущее Ким Тэхёну, появилось внезапно, из ниоткуда. Просто в одно мгновение Тэ ощутил, как оно протягивает к нему свои холодные лапы. Парня передернуло от проникнувшей под кожу тихой зависти, что не о нем мысли Чимина, не его лицо тот видит во сне и не о нем вздыхает. И дело было даже не в самом Паке, хотя он понравился Тэхёну с первой минуты, как появился в ресторане. Да и как Чимин мог не понравиться? Искрящиеся весельем глаза, заразительный смех и открытое лицо. Готовый залюбить до полуживого состояния весь мир за одно лишь его существование. Не вопреки и не за что-то, а просто так, безоглядно и безоговорочно. Именно эта открытость и искренность и зацепила Тэхёна. Впервые он столкнулся с чем-то подобным и смотрел на парнишку как на диковинное существо из волшебной сказки. Тело заворчало и попыталось перевернуться на бок, однако конечности не слушались хозяина, а потому Чимин так и остался лежать на спине, беззастенчиво подставляясь жадному взгляду. Тряхнув головой, Тэхён мысленно отругал себя за непозволительную наглость — пялиться на спящего парня не то чтобы криминально, но очень некрасиво чисто по-человечески. Оставив дверь спальни незапертой, Ким направился к дивану, его пристанищу на ближайшие несколько часов. А когда уложил на неудобное спальное место свое бренное тело, долго еще пялился в потолок, на котором острые тени от веток дерева за окном выплясывали ритуальные танцы, сплетаясь в невообразимые рисунки. И думал о Чимине, который довольно громко сопел в соседней комнате. А еще о том, каково это, когда тебя вот так любят. Ведь лично ему так не везло ещё ни разу за его двадцать с хвостиком лет. Да и сам он не влюблялся настолько сильно, чтобы срываться на безумные поступки, совершая милые, а порой и не очень глупости. Постепенно Тэхён провалился в сон, неглубокий, на самой грани с реальностью. Или же это сновидение было таким реалистичным? Даже слишком. Тэ ощущал острый запах алкоголя, окутывавший его. Слушал чье-то дыхание, прерывистое, неглубокое. Чувствовал прикосновения, нетерпеливые, наглые. Кто-то явно пытался вжать Тэхёна в спинку узкого диванчика, на котором он и сам едва уместился, не хватало только еще одно тело туда уложить. Стоп! Что? Тэхён распахнул глаза и уставился мутным сонным взглядом на Чимина, который пыхтел, пытаясь свернуться клубочком у него под боком. — Ты что тут забыл? — проворчал он слишком сердито даже по собственному мнению. Однако Чимину, кажется, было наплевать, даже если бы Тэхён на него наорал. Парнишка жался к нему как продрогший, вымокший под осенним дождем, бездомный щенок. — Перестань, — буркнул Ким, слегка отталкивая Пака и усаживаясь, потирая при этом заспанные глаза. — Здесь мне одному тесно, куда ты еще ползешь? — Мне холодно, — пробормотал хрипло Чимин, и от звуков его голоса у Тэхёна волосы на затылке зашевелились, а в груди защекотало что-то мягкое, похожее на перышко. Захотелось вдруг чихнуть. Или заплакать. Тэхён пока не разобрался. — Так укройся одеялом, — фыркнул он, давя в себе эту не к месту возникшую романтическую ерунду. Не хватало еще втрескаться в того, кто сохнет по другому, чтобы потом так же точно сходить с ума и мучиться от неразделенной любви. Нет уж, спасибо! Не нужно ему, Ким Тэхёну, такое счастье. Он как-нибудь обойдется. — Идем, — поднявшись и потянув парнишку за собой, бросил Тэ. Привел того в спальню, уложил в постель и закутал в огромное одеяло, а про себя подумал: «Ты еще ему колыбельную спой!» А ведь на самом деле возникло такое желание. И Тэхён обязательно бы завыл какую-нибудь монотонную мелодию своим низким голосом, если бы вдруг не почувствовал чужие губы на своей шее. — Ты что?.. — договорить парень не успел, потому что наглая ладошка Чимина, непонятно каким образом выпутавшаяся из белоснежного одеяльного плена, забралась ему под футболку и скользнула по животу на ребра. В какой конкретно момент времени Тэхён забыл как дышать? В какую секунду распался на атомы так, что уже не собрать обратно? В какое чертово мгновение перед глазами заплясали пресловутые красочные пятна? При всем желании Тэхён не смог бы внятно ответить ни на один из этих вопросов. Да и вообще не смог бы заговорить. Он хватал воздух широко раскрытым ртом, безропотно подставляясь жадным губам и теплым ладошкам. И умом вроде понимал, что должен остановить это безумие, вот только отгонял эту единственную трезвую мыслишку на периферию собственного сознания, чтобы она не маячила, мешая получать удовольствие, по которому давно истосковалось его оголодавшее тело. А Чимин уже давно стянул с Тэ раздражавшую одним своим присутствием футболку и теперь вырисовывал языком на груди и животе Тэхёна абстрактные узоры, подбираясь к резинке домашних штанов. «Нельзя! Нельзя! Нельзя! — набатом билось в замутненном возбуждением мозгу. — Неправильно! Только не так!» Тэхён пытался отмахнуться от этих мыслей, сигнализировавших об опасности. Ведь сам себе потом не простит, что использовал пьянючего в хлам Чимина в собственных корыстных целях. Только отказаться сил не хватало. «Еще немного, пару секунд, а потом я обязательно остановлю его», — обещал себе Тэхён, только вот пара секунд растянулась на неприличные десять минут, а Тэ и не думал разрывать это безумие, захватившее его с головой. Так просто оказалось наслаждаться теплом, окутывавшим тело, вдыхать желание, витавшее в воздухе. И просто быть любимым. Последнее поразило его в самое сердце. Не он был любимым. Не он был желанным. Просто он подвернулся под руку, но думает-то Чимин о своем продюсере. Эта мысль ранила беспощадно. Тэхён резко сбросил с себя растерянно поглядевшего на него Чимина и спрыгнул с кровати. — Только попробуй еще хоть раз ко мне прикоснуться — выставлю за дверь. Домой пешком пойдешь, — с этими словами Тэхён громко хлопнул дверью спальни, а сам завалился на диван. Но так и не смог сомкнуть глаз — ревность и зависть, возникшие еще когда Тэ разглядывал спавшее на его кровати тело, вернулись с утроенной силой, выворачивая его наизнанку, обнажая чувства, о существовании которых Тэхён даже не подозревал. И еще злость. На себя, на Чимина, на Джуна и дядю — злость на всех вокруг. Злость, потому что больно. Потому что колет и рвет на части.