Deep cut
13 декабря 2020 г., 00:55
Badflower — Ghost
Он не удивился когда сработал его коммуникатор, а на экране он увидел абсолютно неизвестные ему цифры. Каким-то внутренним чутьем он понял кто это. И это осознание не порадовало его, напротив, он весь присобрался и с настороженным вниманием смотрел на то, как призывно мелькает номер. А что, если игнорировать его? Тогда он перестанет пиликать? И проблема исчезнет сама собой? Он знал, что нет. И знал, что она не отстанет от него. Вот же прилипала. Еще и воспользовалась положением, чтобы раздобыть номер для связи с ним. А ведь он довольно внимателен к таким деталям и мало с кем делится персональной информацией. Ему вообще не нравились звонки. Вот он: человек, стоящий перед тобой в некой иллюзорной дымке, говоришь с ним так, будто он сидит рядом с тобой, но по сути вас разделяют километры. И это обязательно скажется на качестве вашего общения. А еще не получится просто помолчать, глядя куда-то в сторону, обязательно нужно говорить, нести любую чепуху, приходящую в голову, только ради того, чтобы тяжелое молчание не отдавалось злостным шепотом в голове. Поэтому он сам редко кому звонил и так же редко принимал вызовы от других. Наконец он поднял аппарат и произнес: — Откуда у вас мой номер вообще? — Ты же в курсе, что еще час назад должен был быть у меня на приеме? — Мне казалось, что мы довольно внятно поговорили в прошлый раз разве не так? — Ты знаешь, что это не так, и что ты вынужден это делать. Жду тебя через полчаса, не опаздывай, ты не единственный мой пациент сегодня. Он все еще лежал в кровати, прижимая своим телом белоснежные простыни, хрустящие от чистоты. И последнее, чего ему бы сейчас хотелось — это вылезать на промозглую улицу для того, чтобы идти туда, куда не нужно было идти. Эта чертова Трейси и с могилы достанет его. Но он не был бы Малфоем, если бы все равно, вопреки сделал бы все не так. Именно поэтому он еще немного полежал в кровати, просто глядя в потолок, погруженный в беспорядочные мысли обо всем и ни о чем, потом пошел в душ, где долго и с наслаждением просыпался. Он так же вальяжно проследовал на кухоньку, чтобы выпить свой утренний кофе и перекусить свежими круассанами, доставленными из ближайшей кофейни. Он полистал местную газету, вновь попал на сообщение о местной шпане, которая хотела бы быть волшебниками и лишь усмехнулся этому. Хорошо, что в городской хронике не нашел никакого упоминания о Саре или о нем самом. Как ни крути, лишнее внимание было… Лишним. Он оделся в привычную лаконичную одежду, воспользовался любимым парфюмом и найдя свое лицо еще более уставшим, чем обычно, отправился к Трейси. По пути к Гильдэсу он продумывал, что должен сказать ей для того, чтобы гребаная психолог наконец отстала от него. Он не хотел тратить ни капли своего драгоценного времени на то, чтобы сидеть, изливая душу какой-то второсортной дамочке с сомнительным образованием. Если бы ему нужна была подружка типа этой — ему достаточно было бы просто заглянуть в первую попавшуюся выгребную яму. Он вошел без стука, занимая свое место, скрещивая руки на груди. Она даже не отреагировала на эту грубость. — Если это полчаса — то я балерина. — Было бы интересно увидеть арабеск в вашем исполнении, или, быть может, вы продемонстрируете ваше потрясающее плие? — Тебе не идет строить из себя дурачка, Драко. Он изобразил на своем лице смесь оскорбления, удивления и смущения, что вышло еще более комично. — Трейси, если быть честным до конца, я не понимаю, что здесь делаю. Мы поговорили с вами, я объяснил, что не нуждаюсь ни в какой терапии и все можно решить полюбовно, не мешая друг другу жить. — А ты вовсе не мешаешь мне, тем более, что занятие с тобой оплачивается школой. Можно считать, что мне это даже в радость. — Сколько вам платят за один час вашего приема? Давайте так, я дам вам в два раза больше, чтобы я больше не появлялся в стенах вашего кабинета. Довольно заманчивое предложение, не так ли? Она наконец оторвалась от приготовления чая и поставила перед ним кружку с чем-то отдаленно пахнущим землей. Сама же села в свое кресло и отхлебнула чай из облепихи. — Это пуэр, очень бодрит, знаешь ли. Тебе это пригодится. Драко с сомнением посмотрел на содержимое чашки и, не притронувшись к нему, вернулся к Трейси. — Ну так что, назовите номер вашего счета в банке и вопрос будет улажен. — Думаешь, что все в этом мире купишь за деньги? — Все, что мне нужно, — поправил он ее. — Полагаешь, так это работает? Тогда мне следует тебя разочаровать. Я — не одна из игрушек, которая будет пылиться в шкафу твоих воспоминаний. Придется поработать, Драко. Он потер лицо и устало оперся на локти, рассматривая Трейси. Вот же противная бабенка. — Что вам от меня нужно? Вы знаете, что я не делал то, в чем меня обвиняют, я тоже знаю это, как и сама эта мелкая сучка тоже. К чему этот показательный цирк? Никто ведь не узнает о том, хожу ли я к вам или нет. — Ну, во-первых, министерство, а в частности, отдел по образованию, может потребовать у меня отчет в виде воспоминаний для омута памяти… — Вы же не можете разглашать сказанное здесь, это же врачебная тайна, — перебил он ее. — Сказанное не могу, но общие черты сеанса — вполне. И если проверяющие обнаружат проблемы в моих воспоминаниях, я могу потерять работу, а мне бы этого не хотелось. Так вот, это первая причина, а вторая заключается в том, что веришь ты или нет, но тебя сюда привела сама судьба, поскольку ты действительно нуждаешься в помощи. — О чем вы говорите? — он скривился так, будто Трейси только что сказала, что Земля на самом деле плоская. — А вот здесь не стоит притворяться. Я знаю, что у тебя есть некоторые проблемы, и ты тоже чувствуешь это. И мы можем это решить, совместными усилиями, разумеется. — На данный момент единственная моя проблема — это вы, Трейси. И от нее довольно легко избавиться. — А если не обманывать самого себя? Кажется, мы и об этом говорили в прошлый раз. О самоощущении, самосаботаже, самоидентификации. — И я посоветовал вам обратиться к тому, кто докажет мои слова о том, что я — это я, какой есть, без выгораживания меня перед остальными. Если посмотреть на меня сквозь правдивую призму — все очень просто и не требуется вашего вмешательства, Трейси. — Ты не поверишь, но я обратилась за помощью к тому, к кому ты меня послал. И получила лишь подтверждение собственных умозаключений. — Это еще что значит? — Я поговорила с Гермионой Грейнджер и после некоторых раздумий, она сказала ровно то, что я и ожидала от нее услышать. — Не может быть, — прорычал он, впиваясь в нее своим фирменным яростным взглядом, который, правда, на Трейси не произвел никакого впечатления. — Хочешь доказательств? Могу показать, — она кивнула в сторону небольшого омута памяти, стоявшего в уголке кабинета. Драко колебался. С одной стороны его раздирало любопытство, с другой — что могла сказать Грейнджер, кроме того, что он говнюк? И как это всегда бывает, любопытство все же взяло верх. Они вдвоем подошли к устройству, которое позволило бы им обоим увидеть воспоминания о прошлом так, словно они происходили прямо сейчас. Трейси коснулась палочкой своего виска и выудила из него небольшую серебристую ниточку, которая повисла в воздухе, будучи невесомым слепком ее собственной памяти. Драко в нерешительности потоптался на месте, он все еще не считал это лучшей затеей, но из упрямства все же наклонился и нырнул туда, где на самом деле оказаться бы не хотел. Он увидел очень уставшую Грейнджер. В последний раз он видел ее лицо таким сразу по окончанию войны. Осунувшаяся, враз посеревшая от горечи утрат, от невыносимой усталости, от нервного истощения, от зла, витавшего в воздухе. Тогда она казалась ему каким-то сказочным персонажем, он в действительности не мог поверить в то, что все эти люди вокруг него настоящие. Что он знал их много лет и что именно они освободили его от рабства. Да, иначе последние годы его жизни не назовешь. И вот она была такой же: с темными кругами под глазами, обхватывающей свои похудевшие плечи руками и с растерянностью смотревшая на Трейси, выплевывая о нем именно то, что и должна была. — Малфой — заносчивый кусок дерьма, был им и остается. Достаточно для личной характеристики? Заносчивый. Кусок. Дерьма. Чуть ли не впервые он был с ней согласен. Именно так он ощущал себя, просыпаясь, так же — засыпая, а что самое отвратительное — так же он чувствовал себя в любой момент одиночества. Стоило ему оказаться в тишине, как эти мысли атаковали его, не помогало ни напевание музыки, ни затыкание ушей, ни попытки сконцентрироваться на чем-то материальном. Они были червями, пожиравшими его, заживо гниющую, плоть. Они переставали его беспокоить рядом с людьми, и скорее всего, именно поэтому он так жадно искал одиночества. Зудящие мысли, уничтожающие и деструктивные, были для него наказанием, которое он заслужил. Никакой Азкабан, никакая конфискация имущества или общественные работы не могли бы принести ему таких же мучений, как его собственный разум. Он был слишком умен, слишком многое понимал для того, чтобы не корить себя за поступки и проступки прошлого. Возможно, люди не видели этого, но правда была таковой: он находился в плену собственной совести. Как иронично, ведь большинство людей даже не догадывалось о ее существовании. — Малфой… Избалован. Деньгами, властью, вниманием окружающих. И это лежит в основе его личности. Он так долго считал себя привилегированным, что перестал представлять из себя что-то настоящее. Блестящий фантик, а содержимого нет. Но по поводу Сары… Я слышала кое-что. И как ни прискорбно признавать, я должна принять его сторону. Он не совершал того, что ему приписывают. Да и не стал бы. Это вроде как… Ниже его достоинства. Достоинство? Он даже усмехнулся, потому что не думал, что Грейнджер, при всей их взаимной ненависти может выдавить из себя такие слова. — Значит ли это то, что он — хороший человек? — Я не говорила этого. Я не могу полностью откинуть все то, что знаю, что помню и чувствую. Но… Мне кажется, он просто максимально запутавшийся человек, у которого было тяжелое прошлое, которого ждет туманное будущее и который обладает куда более размытым настоящим. Вот и все. Хороший или плохой — пускай каждый решает для себя и пусть он доказывает это сам: своими поступками и делами. Слов здесь будет недостаточно. — Как думаешь, он безнадежен? Сможет ли он отмыться от репутации, которую он невольно приобрел? — Так ли невольно? Все могут измениться, это закон жизни. Но Малфой… Малфой умеет нарушать правила и не факт, что и здесь он не последует этой дорогой. — А если он захочет измениться — то у него есть шанс? Драко вновь усмехнулся. Они говорили о нем как о подопытном кролике, как о крысе, находящейся в стеклянном аквариуме, поведение которой изучают и строят предположения о том, чего можно было бы ждать от него. Но что самое главное — его резанули слова о том, что он запутался. Что она могла знать об этом? Что она вообще может знать, глядя на него со своей колокольни идеальной девочки-отличницы-героини-войны-мисс-все-делаю-как-надо? Да, она, как и он, прошла не самые легкие времена, но в остальном, ее жизнь была безоблачной, Грейнджер не имела ни малейшего понятия о том, что такое — быть Малфоем. Именно поэтому ее рассуждения заставляли его со злостью скрежетать зубами. Как ни странно, при этом его лицо разрезала злобненькая ухмылочка. Он смотрел на нее так, словно в миг мог превратиться в удава и сожрать ее с потрохами. — Да, я думаю, что даже у такого придурка есть шанс на то, чтобы все исправить. — Помимо того, что он был Пожирателем Смерти, у тебя есть причины ненавидеть его? Гермиона усмехнулась: — Он — олицетворение всего того, что уничтожало и принижало меня. Он — собирательный образ того, кто будет нести в жизнь только разруху и боль. И я ненавижу, что этот образ материален. Он почувствовал, как его начало выбрасывать из Омута обратно, но сам он мысленно все еще оставался в той сцене. Его грудь распирало от обилия чувств. Ненависть. Гнев. Ярость. Злоба. Боль. Ее было больше всего. Боль от того, что он буквально услышал то, чего не хотел знать. О шансе на исправление, искупление, на новую жизнь. Его не было, это лишь призрачные надежды, разрушающиеся изо дня в день. И чем дольше он жил с этим, чем больше иллюзий разрушалось, тем большее отчаяние и боль он ощущал. И именно это заставило его повести плечами и уставиться на Трейси с максимальным отвращением. — Вы буквально выдавили из нее эти слова, это же очевидно. — Очевидно тебе, который не хочет заниматься собственным психологическим здоровьем, но как ни странно, не очевидно мне, как твоему врачу. — Вы не мой врач. — Ошибаешься, у меня есть все документы, это подтверждающие. — Я не просил о помощи, а тем более — вас. — Иногда это совсем не обязательно. — Я отказываюсь проходить терапию, делайте, что хотите. — Тогда можешь забирать документы и бежать отсюда, поджав хвост. — Что, простите? — он опешил. — Тебе слишком много лет для того, чтобы я носилась с тобой как курица с яйцами. Хочешь бежать от проблем — беги, дело твое. Но я за твою слабость ответственность нести не намерена. — Я не слаб, — пророкотал он. — Докажи. Хватит скрываться от самого себя. И угомонись в своих попытках напугать меня, ты не совсем понимаешь на кого напал, я тебе не девочка-школьница, Драко, на мне это не работает. — Хотите взять меня на слабо? — Хочу воззвать к остаткам разума в этой блондинистой голове. Ты тратишь наше время, Драко. Мы могли бы уже начать делать шаги к успеху, но ты брыкаешься как упрямый баран. — Как-то вы не совсем профессионально звучите. — Подай на меня в суд, — она с удовольствием сделала глоток чая, глядя на него прямо и уверенно. Молчание затягивалось. Было в ее словах что-то, что заставляло его нервно почесывать ладонь. Нет, он не поведется на такую очевидную провокацию, нужно быть конченым идиотом, чтобы это сработало. Но почему его не покидает ощущение неправильности? Будто он все время упускает что-то из виду? Будто есть что-то незаконченное в этом всем? — Не пытайся найти подвох, не ищи выхода из сложившейся ситуации. Либо мы с тобой начинаем работать, либо ты исключен из Гильдэса. Это требование дирекции и, сам понимаешь, не в моих интересах его нарушать. Он не хотел отвечать, не хотел смотреть на Трейси, не хотел контролировать себя и подбирать слова для выражения своих эмоций. Потому что он чувствовал единственное и верное желание разрушения. И оно было столь велико, что его буквально распирало. Если бы сейчас он оказался на поле для квиддича, то наверняка бы остановил бладжер голыми руками. Поэтому он встал и направился на выход. С прямой спиной и непроницаемым выражением лица, но и этого было достаточно для его собеседницы. — Считаю это утвердительным ответом, жду тебя через три дня, Драко, в это же время, и не опаздывай, мое терпение не столь безгранично как тебе думается. Ответом ей был громкий хлопок дверью. Только когда она убедилась, что ученик точно ушел, она смогла поставить чашку на стол и устало откинуться на кресле. Запрокинув голову назад, она с силой выдохнула, словно это могло сбросить с нее напряжение предыдущего часа. Она подошла к одной из полок и повернула небольшое блюдце, так, что с него выглянул маленький котик. Он лизнул лапку, пару раз прошелся языком по своей спинке, а после абсолютно внятно мяукнул: — А ты томчно психолог, Треймси? — А ты точно заколдован? Может тебе просто нравится быть керамическим наблюдателем за моей жизнью? — Конечно, особемнно люблю смотреть на твой второй подмбородок, когда ты кумшаешь. — Это когда это я в последний раз тебя в руки брала? Котенок выразительно зевнул и упер в нее свои зеленые глаза, как бы повторяя свой самый первый вопрос. — Шоковая терапия поможет ему, не осуждай меня. — Ты не знала навермняка… Трейси раздраженно посмотрела на блюдце, а затем без ответа, не глядя на протестующее мяуканье, повернула его к стене. Вздохнув и пригладив волосы, она взяла в руки блокнот и сделала в нем несколько пометок о том, как прошел сегодняшний сеанс, не самое удачное, но все же начало положено.***
Найти эту придурочную и убить ее. Точно. Задушить ее собственными руками, а может, сбросить с окна. Да, почему бы нет? Если он вынужден покинуть Гильдэс… Он сможет обустроить все так, что будет выглядеть так, словно это она не справилась со своей депрессией и покончила с собой. И тогда он точно будет свободен. Тогда не останется ни одного человека в мире, который посмел бы сказать, что у него есть шанс. Шанса нет. Ни у него, ни у нее. У него — на новую безоблачную жизнь, у нее — на избежание наказания за собственную глупость. Но ему не повезло, по пути в аудиторию он не встретил ее, а отыскав в толпе учащихся, лишь сморщил свое идеальное лицо в гримасе отвращения и пронесся мимо нее. Он почувствовал как задел ее краем пальто. Ему хотелось скинуть его, обмотать вокруг ее блондинистой головы наподобие мешка и ждать, пока она, трепыхаясь не перестанет дышать. Вместо этого он сел на место, закрыл глаза и попытался привести свои нервы в порядок. Так он точно загонит себя в ловушку и никогда из нее не выберется. Грейнджер ответит за свои действия. Кто? Ну кто просил ее ввязываться в это? Почему ей не пришло в голову, что не обязательно говорить Трейси то, что она хочет услышать. Черт, она могла промолчать, утаить правду, соврать, не договорить, но нет, Грейнджер сделала все для того, чтобы Трейси вцепилась в него мертвой хваткой. И все его иллюзии по поводу того, что он сможет вести спокойный и размеренный образ жизни пошел по… Да-да, по той самой. Грейнджер. Она была костью в его горле. И если в Хогвартсе это была кость из рыбы, то сейчас — это кость из стейка ти-боун. Он даже не обратил внимание на то, о чем говорили на уроке. Спроси у него сейчас, что это была за дисциплина, и он бы не ответил. Он сосредоточился на том, чтобы наконец убрать эту красную пелену ярости перед глазами и заставить себя мыслить рационально. Итак, что он имеет: 1. Грейнджер, которая ослушалась его и решила, что имеет право вмешиваться в его жизнь, да еще и таким образом — через психолога. Видимо, он не достаточно хорошо ее напугал. Что же, это не так уж и сложно исправить. 2. Уход из Гильдэса или согласие на терапию. Черт, да на какую блядь терапию? С ним все в порядке! Он обычный человек, но… Ладно, с отличающейся душой, немного подгнившей, но разве мало таких людей на планете? Не бегут же они всем скопом к психологу, чтобы разобраться в тайных значениях собственных желаний, страхов и воспоминаний. Тоже еще… Но прощаться с Гильдэсом он был не намерен, он не позволит парочке бабенок выжить его отсюда. А значит, что нужно… Включить великолепного актера. Пару «слезных» разговоров, душещипательных драм, «признание» собственной неправоты и скоропалительное излечение. Готово, и не важно, что правды в этом нет. А кому она нужна? Трейси заинтересована в нем как в источнике дохода (смотрите-ка, какая ирония, он снова нужен кому-то исключительно из-за денег, печать Малфоя во всей красе), а ему так и подавно не интересно, что она там себе придумала, он разберется со своими проблемами сам. 3. Его начинало тошнить от Гильдэса как от помещения, а это значит, что пора бы отправиться в путешествие. Но только после того, как он разберется с пунктом 1. Он просто стоял на выходе из аудитории, одаряя выходящих тяжелым взглядом, который буквально орал: — Не подходи, а то спущу на тебя всех дементоров Азкабана! Попалась. Это читалось в ее взгляде: таком испуганном, загнанном, том, который доставлял ему удовольствие. Видеть страх в глазах человека, который тебя бесит, от которого тебя тошнит, которого ты бы прикончил собственными руками. — Что задумала, Грейнджер? Она не отвечала, строила из себя отважную героиню. Только они оба знали, что это лишь образ, фальшивка, обертка, внутри нее сидит настоящая дрожащая натура Грейнджер, которая всегда боялась силы Малфоя. — Я тебя спрашиваю, что ты вздумала?! — он повысил голос, заставляя ее еще слегка подобраться. Грейнджер собралась с духом и прошептала: — Отвали, Малфой… — Кажется, я предельно ясно дал тебе понять, что нам следует держаться друг от друга максимально далеко, на войне тебе вышибло часть мозгов, а, Грейнджер? Но она начинала распаляться. Коридор опустел, ее некому было защитить и в ней проснулась та упрямая девчонка, которую он терпеть не мог. — Чего тебе надо от меня? Отстань! — отчаянно произнесла она, зная, что это не приведет ее к успеху. И тем не менее это подействовало на него. Драко вдруг представил как было бы здорово, если бы она оказалась мертва. Не выжила во время войны. От его руки, или от любого другого Пожирателя, а может от никудышного Уизли, который даже с собственной палочкой справиться не мог. Все бы поплакали о ней и забыли, как и о сотнях других. Зато сейчас он бы не стоял и не смотрел в ее глаза, которые с каждым ее вздохом наполнялись какой-то странной решительностью. И то, что в ней все еще находились силы, вывело его из себя окончательно. — Я тебя в последний раз спрашиваю, ЧТО. ТЫ. ЗАДУМАЛА?! Он и сам не понял как приставил палочку к ее шее. Но это было прекрасно. Наконец, давно забытое старое ощущение власти, силы и того, что тебе покорятся во что бы там ни было. Палочка так легко вжала ее кожу, словно та не проявляла сопротивления. И чем сильнее он вдавливал ее, тем прекраснее себя чувствовал. Волна ликования адреналином проходилась по его телу, заставляя каждую мышцу напрячься, налиться силой и приготовиться к бою. — Я ничего не делала, — уверенность в ее голосе стала угасать. — Что ты сказала этой сучке Трейси? — вжать палочку еще сильнее, услышать судорожное сглатывание, увидеть нешуточный страх в глазах, упиваться этим. — Что? — Мальчик, который запутался, но у которого есть шанс? Ты, блядь, кем себя возомнила, Грейнджер? Какого хуя суешься не в свои дела своими грязными руками?! — Она лишь задала вопрос… — И твои делом было захлопнуть свой рот и съебать оттуда! Разве это так сложно? Ответь мне, Грейнджер? Какой хромосомы тебе не хватает, чтобы поступать так, как следует? — Я не сказала ничего такого… — Ты ничего не должна была говорить, разве это так сложно для твоего крохотного мозга? Или ты от Уизли нахваталась непроходимой тупости? Родители не учили тебя не влезать в конфликты и не провоцировать их, а? Что бы сказала твоя мамочка на то, как ты себя ведешь? Надавить не только физически, но и морально, заставить ее скулить от боли и безысходности, почти как он сам. Шлепок. Он и не сразу понял, что произошло, а следом его щеку опалило болью. Он не мог поверить в то, что она ударила его. Опять. Она, жалкая Грейнджер, подняла руку на того, кто мог раздавить ее как букашку или извиваться от боли, умоляя о смерти. Схватить за горло, напугать по-настоящему. Игры закончились, Грейнджер. — Ты думаешь, если я не ответил тебе на третьем курсе, то и сейчас твои действия окажутся безнаказанными? Сломать тебе шею сейчас — легче, чем отобрать у ребенка конфетку. Проверим это, Грейнджер? Так близко к ней, что слышал как к запаху ее духов примешивается другой, который невозможно спутать ни с чем другим — страхом смерти. Вот, он добился того, чего хотел. Бойся, Грейнджер, действительно бойся, перестань воспринимать это как шутку. И он хотел бы добить ее, превратить ее тело в кровавое месиво, испачкаться самому в ее крови и похуй на то, что кто-то может обнаружить его. Он представил как она кричит от заклинаний, который он бросает в ее сторону. Нет, лучше не так. Руками, этими самыми аристократически бледными руками, превратить молодое тело девушки в бездыханный труп. Он испугался собственных мыслей, ощущая желчь на своем языке, желание выблевать к чертям собачьим утренний кофе, круассаны и собственное «я». — Наш разговор не окончен, в твоих интересах сделать так, чтобы я тебя не видел. Делай, что хочешь, хоть уходи со школы, мне плевать! Я превращу твою жизнь в сущий ад, если ты еще раз сунешь свой нос туда, куда не следует! Он рванул от нее прочь, чтобы не наделать глупостей, пока он еще мог контролировать себя, пока зверь внутри него поддавался его командам. Он надеялся на то, что она поняла его, потому что он не сможет больше сдерживать себя. И чувствуя, что ему становится только хуже, он трансгрессировал с свою квартиру. Драко пронесся, не разуваясь и не снимая верхней одежды к зеркалу и посмотрел в свои глаза. Такие же дикие и испуганные, как при Волан-де-Морте. Он попался. На ту же уловку. Им руководил только гнев, страх и боль. Только отрицание, нежелание подчиняться, глупое упрямство. Ребячество. Ему было плохо. Он ослабил галстук, но чертов комок в горле никуда не девался. Он уперся в стену по бокам от зеркала, приближаясь к нему еще ближе, окунаясь в собственные расширенные зрачки. Больно. Как же ему было больно. Каждый вздох, каждое движение вызывало в нем спазматические судороги, заставляя корчиться от боли. Он опустился на пол и обхватил голову руками. Физическая боль — ничто. Его мысли были ядом. И они расползались от его головы по всему его телу, и вот это было больно. Настолько больно, что он не сдержал собственный крик. Он слышал такие, когда смотрел репортажи из Азкабана. Сумасшедшие, полные боли, но безжизненные. И услышав отголоски тех криков в собственном — он понял, что с ним не все в порядке. И ему и вправду нужна была помощь. Как бы ни тяжело это было признавать.***
Драко не помнил как оказался в кровати, как разделся и забылся сном. Он не помнил и того, как проснулся. Все смешалось в единое безвременное месиво, в котором он дрейфовал как одинокая льдина. Очнулся он, когда холодная вода заставила его зубы предательски стучать друг о друга. Драко обнаружил себя в душе, замерзшим до колючих мурашек на коже. Он наскоро обтерся полотенцем, и потирая глаза направился на кухню за дозой утреннего кофеина. Малфой тупо смотрел перед собой, глядя на открывающийся из окна вид, на самом деле не видя ничего. Он проснулся от сна, но не избавился от кошмара, в который превратилась его жизнь. Сейчас Драко поблагодарил судьбу за то, что в Гильдэсе можно было приспособиться к свободному посещению занятий, и он мог пропустить учебу, находясь в таком состоянии. И следующие его дни напоминали все как один: он просыпался, заставлял себя что-то поесть и обратно падал в кровать, не находя в себе силы даже на то, чтобы выбраться из своей квартиры. Он не открывал дверь уборщице и плотно закрывал окна шторами. В помещении стояла звенящая тишина, которая была ему и наказанием, и спасением одновременно. Драко повяз в своей меланхолии, всерьез задумываясь о том, ради чего это все и нужно ли оно ему. Не было бы проще собраться и уехать подальше? Эта мысль не впервые посещала его, но сейчас он действительно понимал, что легче — не значит лучше. Он может бежать от обстоятельств, от людей и их переговоров. Мог бежать от того, что доставляло ему дискомфорт, но правда была в том, что он не мог убежать от самого себя, как бы он ни старался. Поэтому три дня спустя Драко собрался с духом и отправился к Трейси. Она встретила его молчанием, лишь оценивая его внешние перемены. Обычный человек вряд ли заметил их, но она со своим наметанным взглядом — точно. — Кто я, Трейси? Это был первый вопрос, который он задал ей. — Ты тот — кем себя ощущаешь, Драко. — Тогда я в заднице. — Но в твоих силах все исправить. Никто кроме тебя не сможет этого сделать. — Я не знаю с чего начать. — Что мучает тебя? Когда ты пытался поговорить об этом в последний раз? — Примерно никогда. — Самое время начать, не так ли? И он рассказал о том, кем его хотели видеть родители, кого они сделали из него, как планомерно, шаг за шагом из маленького избалованного мальчика они превращали его в чудовище. В хладнокровного убийцу, во врага для самого себя. Он рассказал о том, как его семья поклонялась Темному Лорду, как его фактически принесли ему в жертву. Как он пытался этому сопротивляться и как это не принесло результата. Он не стал описывать те зверства, на которые ему приходилось идти, но это скользило между строчек. Это выдавал его взгляд, жесты, мимика. И то, как он пытался найти спокойствие в том, что мерил крохотную комнатушку шагами. — Твои родители использовали тебя как предмет, на котором можно было выместить собственные неудачи, промахи, реализовать то, что не сделали они в свое время. Но это не значит, что ты продукт их действий и решений. Ты должен посмотреть вглубь себя и найти там того, кого они так удачно спрятали. — Но что, если я не чувствую внутри себя ничего, кроме того самого давления и горечи? Я пуст. Я сосуд, который наполнили гневом, злобой и снобизмом. — И ты сам страдаешь от этого, но стоит ли дальше носить это в себе или тебе будет легче избавиться от этого? — Вы говорите так, будто это столь же просто, как опорожнить бутылку с водой. Если бы дела обстояли так на самом деле — я бы не сидел перед вами, выворачивая душу наизнанку. — А никто не обещал тебе, что это будет просто. Но ты должен сделать это, если хочешь, чтобы твоя жизнь изменилась. Либо же есть второй вариант. — Какой же? — Смириться с тем, кто ты и принять себя такого. — Принять зверя? — Даже если и так. Если зверь внутри тебя — это истинный ты, то ты можешь принять это. — Но я не хочу. Я не хочу быть чудовищем. — Кем же тебе хочется быть? Ему задали этот вопрос впервые. Впервые ему дали возможность хотя бы высказать то, кем бы ему хотелось являться, а не следовать слепо указаниям свыше. — Я… Я не знаю, я просто хочу почувствовать. Хотя бы что-то, кроме этой разрушительной силы. — Драко, каждый из нас может найти отражение самого себя в своем окружении. Мы подбираем себе друзей, любимых и соратников исходя из того, что есть внутри нас самих. — Вот именно, и сейчас я пуст. Вокруг меня ровным счетом никого. — Потому что с тобой не хотят идти на контакт или потому что ты никого не подпускаешь? — А какой в этом смысл, если окружающие видят во мне только ходячий мешок с деньгами и титулом? — Ты думаешь, что дело обстоит так, но что, если все немного иначе? Он уставился на нее со смесью иронии и пренебрежения. — Вы серьезно полагаете, что рядом со мной может оказаться кто-то, кто мог бы отмести очевидную выгоду общения со мной? Быть рядом просто потому что я Драко, а не Драко Малфой? — Если о тебе смог хорошо отозваться человек, который тебя ненавидит… Думаю, да. Он устало потер лицо. Почему все всегда сводится к чертовой Грейнджер? — То, что одна дурочка однажды сказала обо мне пару лестных слов, а после облила грязью — ничего из вашей теории не доказывает. — Напротив. То, что она смогла вычленить из всей ненависти крупицу светлого, показывает, что это истинные эмоции и мысли. — Я не уверен, что в ваших словах есть смысл. — Для тебя его может и не быть. Но ты же не оставишь все как есть? Если ты уже пожаловал ко мне. — И что мне делать? Заводить друзей в попытках найти того, кто мог бы разглядеть во мне что-то хорошее? Так может продолжаться до бесконечности. — Были ли в Хогвартсе люди, которые шли с тобой на контакт? — Их было много, но я в сотый раз повторюсь: исключительно из-за влияния моей семьи. Если бы я перестал быть Малфоем — вряд ли кто-то из них стал бы так лебезить передо мной. — Хочешь сказать, что после перевода в Гильдэс с тобой никто не пытался наладить контакт? — Опять эти ваши штучки с легилименцией? Она слегка наклонила голову, глядя на него, но не ответила на вопрос, ожидая этого от него. — Забини пытался, но… Все сложно. — Это твой друг детства? — Да, мы знаем друг друга, пожалуй, всю жизнь. — И сейчас он знает о том, что произошло с твоей семьей? — Черт, да об этом весь Лондон знает, как о своем собственном. Разумеется он в курсе. — И все равно он хочет общения с тобой. Не кажется ли тебе, что ты что-то упускаешь? — И что мне делать с этим? Забини знает о том, какое я дерьмо. — И продолжает поддерживать. Давай так. Впереди выходные и ты при желании можешь встретиться с ним. И обсудить то, кто ты в его глазах. Как тебе такой вариант? — Черт, вы толкаете меня на… — Нет, не толкаю. Я предлагаю, а ты решаешь. Мы будем работать только так. Я выдвигаю теорию, ты думаешь, оцениваешь ее и поступаешь так, как считаешь нужным. — И если я буду все отрицать… — То мы не сдвинемся с мертвой точки. — Что, если Забини скажет то, о чем я… Не хочу слышать. — Я сомневаюсь в таком раскладе. Но даже если это произойдет — ты будешь вынужден выдержать этот удар ради того, чтобы понять кто ты есть. — Как это связано? — Если наше окружение — отражение нас самих, то избавляясь от ненужной шелухи, можно добраться до истины. — А можно впасть в депрессию. — А можно найти новых друзей там, где ты и не ждешь. — А можно спиться. — А можно переоценить себя. — А можно сдохнуть. — Сдохнуть можно всегда, от этого никто, увы, не застрахован, Драко. Но это не значит, что нам следует бояться жить. Жизнь — не всегда сладкий пряничек, иногда — это горькая полынь. Но не слаще ли от этого становятся победы, особенно над самим собой? Над этим вопросом он думал весь оставшийся день. Ему не хотелось признавать даже самому себе, но после разговора с психологом ему стало чуточку легче. Он словно переложил часть своей ноши на ее плечи и теперь ощущал некий душевный подъем. Не теряя настроения, он связался с Забини. — Ну ничего себе, Драко Малфой соизволил позвонить мне первым, вызывайте авроров, тут явно что-то не так. — И я рад слышать тебя, дружище. — Выглядишь как кусок дерьма. — А вот теперь я уже не настолько уверен. — Да ладно тебе, — усмехнулся Забини, — просто так звонишь или дело какое? — Не кажется ли тебе, что мы давненько не виделись? — Я сейчас точно вызову авроров, чтобы тебя проверили на наличие оборотного зелья… Они договорились встретиться в Хогсмиде и Драко трансгрессировал в их любимое заведение. Черный Котел как всегда кишел людьми, тут были как старшекурсники Хогвартса, так и простые залетные посетители. Драко занял привычное место у окна, расположившись на широком кожаном диванчике. Он заметил Забини, как только тот зашел в помещение. Он источал уверенность и силу, а стоявшая рядом с ним Пэнси Паркинсон напротив вызвала лишь удивление. Забини не говорил, что связался с ней. Сколько Драко себя помнил, та увивалась за ним, приставая как банный лист. Видимо, девчонка вовремя смекнула, что с Драко ей больше ловить нечего и переключилась на его не менее видного и обеспеченного друга. Стоило бы поговорить с ним об этом, образумить, но Драко все же решил, что не будет вмешиваться в их отношения. Блейз взрослый мальчик, сам разберется с тем, с кем стоит волочиться, а с кем — нет. — Сколько лет, сколько зим! — воскликнул друг, хлопая Драко по плечу и впервые за долгое время тот ощутил себя на нужном месте. Некое подобие дома, которого у него на самом деле никогда и не было. — Не думал, что ты придешь с сопровождением, иначе привел бы для Пэнси компанию. — Мне и с вами одними весело, мальчишки, — прозвенела та, стреляя глазками. — Что будем обсуждать? Квиддич или новенькие магические тачки? — иронизировал Малфой, намекая на то, что поддержать беседу та была не в состоянии. Но Пэнси сделала вид, что не поняла его намека и лишь игриво передернула плечиками, от чего свитер кокетливо спустился на одну сторону. Они поговорили о Хогвартсе, который, как Драко и ожидал, не изменился даже посредством войны. Те же истории, те же интриги, тот же смех по поводу Поттера. — Представляешь, ему выдали орден после войны. — Не удивлен, — хмыкнул Драко, кому судебные тяжбы, а кому и орден. — Но прикол не в этом. Он у нас теперь преподаватель. — То есть как? — Учит малышню базовым навыкам по самозащите. — Создает свой собственный отряд Поттера? — Что-то типа. Но дети от него просто глаз не отводят, популярен как никогда. — Хоть бы что-то новое рассказал. — Новое в Хогвартсе — это нонсенс. — Хорошо, что я перевелся в Гильдэс, еще один год с этим выскочкой убил бы мою веру в волшебный мир. — Все еще враждуешь с Поттером? — Не имею к нему никакого отношения, чему несказанно рад. Паркинсон вставила свои пять копеек, рассказывая о том, какие никудышные слизеринцы нынче пошли, буквально не на кого было бросить взгляд. Драко слушал ее вполуха, раздумывая о том, стоило ли заводить беседу, ради которой он и связался с Забини. Паркинсон никак не входила в его планы. Забини проследил за его взглядом, и перебивая Пэнси, произнес: — Душенька, я был бы рад, если бы ты ненадолго оставила нас одних, — на этих словах он полез в карман и достал увесистый мешочек со звенящими монетами, — почему бы тебе пока не пройтись по магазинам? Я слышал, что зимние коллекции украшений в этом году поражают воображение. Пэнси быстро смекнула, что к чему, схватила мешочек, звонко чмокнула парня в щеку и была такова. Долго уговаривать ее тратить чужие деньги не приходилось. Когда они остались вдвоем, Драко все же не выдержал: — Зачем тебе это все, Забини? — Ты о чем? — Пэнси. Ты же понимаешь, что ей от тебя нужно. — А ты должен понимать, что мне нужно от нее. Пока что она для меня — самый удобный вариант, но как только я закончу Хогвартс, малышке придется искать нового кавалера. — Полный Хогвартс девок и ты выбрал эту? — Иду по пути наименьшего сопротивления. Да и буфера у нее классные. Спорить об этом Драко не стал. — Так что тебе надо, Малфой? Забини сделал глоток обжигающего виски и покатал по рту кубик льда. Драко лишь повертел в руках свой бокал и произнес: — А я теперь к психологу хожу. — Вау, а крючком вязать еще не начал? — Иди ты, — усмехнулся Драко. — На самом деле я рад за тебя, мне кажется, тебе это нужно, уж больно херово ты выглядишь. Драко не стал затягивать и рассказал другу о последних событиях, о том, что приключилось с Сарой, о его принудительной терапии и участии Грейнджер в этом всем. Последние предложения он договаривал, чувствуя, как злость заново начинала закипать в нем. — Не думал, что тебя так легко вывести из себя. С каких пор ты ведешься на это? — Я не ведусь, но не кажется ли тебе, что она поступила слишком… Дерзко? — Она поступила как типичная Грейнджер, которая жалеет всех вокруг: начиная от Уизли, заканчивая домовыми эльфами. Кстати, ты в курсе, что она бортанула своего рыжего друга? — Да уж догадываюсь, коль она в Гильдэсе. — Нет, ты не понимаешь, это не мирные мелодраматические расставания, а настоящая драма. Уизли по сей день ходит по Хогвартсу чернее тучи и срывает свою неудовлетворенность на младшекурсниках, староста года, — хохотнул Блейз, — мы даже думали нанять ему проститутку, чтобы его наконец выебли, и он угомонился. — Как скучно я живу… — Да куда там тебе со своими проблемами! Так ты хочешь сказать, что выглядишь как побитая собака из-за того, что Грейнджер сказала о тебе каплю хороших слов? — Еще чего. Блейз, что тебе первым приходит в голову при упоминании моего имени? Тот уставился в окно и за их столиком воцарилось молчание. Драко не торопил друга, он хотел услышать от него правдивый ответ. — Помнишь, когда нам было по девять лет, мы игрались в вашем лабиринте в поместье? — Ага, ты еще навернулся и грохнулся в пруд. — Да, я тогда не умел плавать, а волшебных палочек, ровно как и знаний у нас тогда еще не было. Я думал, что на этом мне придет конец. И ты тогда, не раздумывая, бросился ко мне. Я до сих пор не понимаю как ты меня вытащил, ты же был настоящим дрыщом. — Не выдумывай, я всегда был силачом. — Силачом по разбитым коленкам, ага. Так вот, и мне кажется, этот твой поступок характеризует тебя лучше всего. Ты творишь кучу хуйни, это неизбежно для тебя. Иногда твои поступки обижают других людей, но та твоя жертвенность никуда не делась. — Это было так давно… — Окей, вспомни как пару лет назад я разбил раритетный бьюик своего отца? Тот, который становился невидимым и мог трансгрессировать как живой волшебник? Я тогда нихуево трансгрессировал в валун. Отец должен был свернуть мне шею за это, особенно, если бы узнал, что я тогда был пьян до беспамятства. — А ведь хорошая машина была… — Ага, и ты тогда сказал, что за рулем был ты, что хотел прокатиться, так как твой отец не поощрял магловских изобретений, пусть и волшебно модифицированных. Ты буквально спас мне жизнь, мы по сей день не можем найти тачки, хотя бы отдаленно похожей на ту, что была безнадежно разъебана. — Ты бы видел лицо Люциуса, когда он узнал сколько должен возместить, — Драко рассмеялся, закрывая лицо руками, перед глазами у него стояло перекошенное от злости лицо отца, которое при этом отдавало такой абсурдной комичностью, что даже тогда он рассмеялся, за что и поплатился. — Сколько ты тогда провалялся в Святом Мунго? Недели две, если мне память не изменяет. — Шестнадцать дней. — И ты сделал это, не задумываясь. И я могу вспомнить тысячу и один подобный случай. Это не говоря о том, как мы развлекались в Хогвартсе. — Черт, а помнишь тот год, когда мы подбрасывали Поттеру и Уизли любовные записки от их поклонниц? — у Драко даже слезы на глазах выступили от смеха. — Черт, они ходили как напыщенные индюки, думая, что действительно кому-то нужны. Уизли походу тогда у отца спер какой-то парфюм и за километр вонял дедом-пердедом. — А Поттер зачесывал волосы назад, как какой-то чокнутый мачо. — Жаль, что Грейнджер словила нас тогда, это было весело. — Да. Драко улыбнулся с какой-то долей горечи. Былые забавы казались чем-то далеким и нереальным, словно происходили не с ними и не на самом деле, будто это лишь вымысел, часть какой-то сказки. С одной стороны казалось, что вся жизнь состоит из таких вот обрывочных воспоминаний, а с другой — их казалось слишком мало, словно и не жил по-настоящему, а лишь перебивался жалкими крохами, выпадающими ему в случайном порядке. Возможно, в этом и была правда, с которой нужно было смириться, чтобы наполнять свою жизнь событиями, если он и вправду хотел почувствовать себя живым. — Драко, я понимаю к чему ты клонишь. Ты, конечно, тот еще говнюк, ты наделал столько ошибок, сколько обычный человек не наделает и за всю жизнь. И тебе самому разбираться с их последствиями, я не хочу подслащать твою пилюлю и рассказывать небылицы о том, что все это пустяк и на самом деле все у тебя прекрасно. Нет, ситуация — дерьмо. Но ты должен осознавать, что все это не делает тебя ужасным монстром. Просто у тебя, как и у других есть темная сторона. Побори ее и все наладится. — Ты чудесный проповедник, Забини. — Grazie di tutto, — приложил он руку к груди и уже серьезнее добавил, — серьезно, Малфой, хватит уже распускать сопли. Собирайся, тряпка, и выгоняй из себя всю эту дурь. И оставь уже эту полоумную в покое. — Это ты про Грейнджер? — Именно. Зная тебя, ты ей жизни не дашь, а она, будь уверен, зла тебе не желала, и тратить себя на нее смысла нет, ты ничего не добьешься, тупая борьба с мельницами. — Да она это специально, чтобы упечь меня… — Да у нее синдром Матери Терезы, разве это не понятно? Она хочет вылечить всех, сделать всем как лучше. Она, небось, и в Волан-де-Морте смогла бы найти что-то, за что пожалела бы и пригрела у себя на груди. Забей, Малфой, просто забей. И он бы забил, он бы с удовольствием подумал бы об этом денек-другой. За чашечкой кофе, уютно расположившись в своем кресле. Но сейчас, глядя в окно, он видел то, чего никак не ожидал. И лучше бы не видел. Лучше бы он продолжал смотреть на свои руки, заключенные в замок, лучше бы он рассматривал скатерть и мелкие, заметные только его противному характеру, пятнышки. Лучше бы он остался дома, в конце концов. — Сейчас вернусь, — он вскочил со своего места как ужаленный и направился к входной двери. Откуда она здесь? Что вообще забыла тут, если сбежала? Сбежала, дело обстояло именно так. Собрала свои шмотки и умотала подальше от старой жизни. И вот он видит ее здесь просто так, среди толпы, словно это ее среда обитания. Чушь. Зачем он гонится за ней? Что хочет услышать? Или доказать, или сказать, увидеть в ее глазах? Узнает ли она его вообще? Или станет делать вид, что перед ней незнакомец? Обычный обознавшийся прохожий, который тут же развернется и отправится по своим делам, а она продолжит свою неспешную прогулку. А может, не надо? Остановиться, пока не поздно, пока она не заметила его? И тогда не придется задавать вопросов и слышать ответы, которых лучше бы никогда не знать. Но тогда он будет мучиться еще больше от недосказанности, от чертовых «а что, если бы я», штурмующих его сознание один за одним. Нет, он должен сделать это. — Нарцисса! — крикнул он, и женщина обернулась. Конечно, она обернулась. Он не мог бы обознаться, не в такой ситуации. Он узнал бы ее из миллионов людей. По походке, волосам, хоть они и были убраны иначе. Он узнал бы ее по запаху, по ее чертовым духам, пахнущим бадьяном и корицей. Он узнал бы ее по щемящему ощущению в груди, потому что это была его мать. Мать, которой было откровенно наплевать на него. Она смотрела на него, но не видела. Словно перед ней и вправду стоял кто-то абсолютно не касающийся ее жизни. И Драко почувствовал себя невероятно жалким, захотелось тут же сбежать и закрыться в темном тесном помещении и жалеть себя до тех пор, пока сердце перестанет выскакивать из груди, но он выстоял. Драко смотрел ей в глаза твердо, но без ненависти, с простой констатацией очевидного: это его мать и ей все еще на него похуй. Найдите в этом мире человека, которому по-настоящему не пофиг на него и он подарит ему ручного лепрекона. — Драко, — таким же тоном она здоровалась с прислугой в ее новом доме. Холодно и высокомерно, чтобы сразу расставить всех по местам. — Не желаешь выпить чашечку чая с собственным сыном? — ядовитые интонации, прищуренные глаза, медленные движения шеей, его внутренняя отрава просочилась наружу, заполняя как его, так и атмосферу вокруг. Нарцисса лишь кивнула и гордо последовала за ним, не проронив ни единого слова. Он готов был это вытерпеть. Сын с матерью зашли все в тот же Черный Котел и заняли дальнее место в углу. Драко не сомневался, что Забини заметил его возвращение, но у того хватит мозгов не вмешиваться. Поэтому он просто сел за столик и подождал пока его мать закажет себе чай и цукаты к нему. Нарцисса как всегда была избирательна в еде, предпочитая следить за обхватом своей талии тщательнее, чем за жизнью собственного сына. Он задумчиво потирал нижнюю губу, пытаясь увидеть в этой отстраненной холодной женщине ту, кто родила его. Которая должна была любить его по-умолчанию, которая должна была оберегать его и принимать его сторону в любых жизненных обстоятельствах. Когда-то давно он прочел статью о том, что львицы были признаны одними из худших матерей. Драко тогда удивился, мол как так, это же такие отважные и сильные животные. Но как оказалось, если ты родился львенком, то крайне маловероятно, что ты проживешь долгую и счастливую жизнь. Альфа-самцы стаи попросту разрывали детенышей, чтобы те в будущем не составляли им конкуренцию. Мать-львица же смотрела на это со стоическим безразличием. Нарцисса была чистокровной львицей. — Как поживаешь, мама? — спокойный, уверенный тон, внутри него — пожар. — Все хорошо, Драко, — она не поинтересовалась его жизнью в ответ, помешивая розовый сахар в своем чае. — Не думал встретить тебя в Англии, считал, ты давно перебралась заграницу. — Да, остались некоторые… Трудности с наследством твоего отца. — Ты хотела сказать с моим наследством? — поправил он ее елейным голосом. — Не начинай, Драко… — Не продолжай, Нарцисса, — отрезал он, — или мне связаться с Фрэнком и выбить у тебя из рук остатки, которые ты все же оторвала для себя и своего нового хахаля? — Поаккуратнее со словами, Драко. — Я же не сказал про ебаря, Нарцисса, — она пошатнулась как от пощечины, — я повторюсь, то, что ты вообще получила что-то от наследства Люциуса — лишь акт моей добросердечности. Но если ты не в состоянии угомонить собственную жадность, то я могу лишить тебя и тех крох. — Зачем ты позвал меня? Хороший вопрос. Зачем? Чтобы уколоть ее? Вывалить на нее новый ушат дерьма? Отомстить за боль, терзающую его? — Зачем ты рожала меня, Нарцисса? — Ты хочешь поговорить о семейных драмах? — Если ты будешь любезна отвечать на мои вопросы, не увиливая, то наш разговор сократится до удобного нам обоим минимального времени, не затягивай. — Это глупый вопрос. — Ты родила меня потому что должна была? Потому что иначе Люциус не женился бы на тебе? Почему? — Я родила тебя как продолжение рода Малфоев. — Как породистого щенка. — Как ребенка, которому положено было появиться на свет. — Ты хотя бы один день любила меня, Нарцисса? Как мать — собственное дитя? — Что ты хочешь? — разговор явно утомлял ее. — Ответь. На мой. Ебаный. Вопрос. Любила ли ты меня хотя бы день из своей жалкой жизни? — Тебе хочется пожалеть себя? Она прищурилась и смотрела на него с издевающейся ухмылочкой. Семейная черта доводить людей до белого каления. И если бы они не были на людях, то он бы уже стукнул кулаком по столу и заставил ее говорить. Но она знала, что он не мог себе этого позволить и специально делала все возможное, чтобы выбесить его. — Мне хочется знать кто ты такая Нарцисса. Если ты чувствовала хотя бы каплю теплоты к своему ребенку, я смогу считать тебя своей матерью, хотя бы как бесполезный, ничего не меняющий факт. Если нет — то ты жалкое подобие женщины, сидящее передо мной и творящее козни за моей спиной, желая отобрать все, что досталось мне по праву. — Ты был бы никем, если бы не мы! — она слегка повысила голос и в нем прорезались истеричные нотки, — Если бы не твой отец с его титулом, где бы ты был? Кем бы ты был? И был ли вообще? Ты должен быть нам благодарен! Драко рассмеялся. Сначала тихонько, но чем дольше он смеялся, тем больше этот смех походил на истерику, его грудь сотрясалась, а сам он буквально подпрыгивал на кресле, в котором сидел. — Благодарен. Ха-ха-ха, Нарцисса, не знал, что в тебе пропадает талант комика, задумайся об этом, если вдруг окажешься на мели. — Пытаешься сделать мне больно? Весь в отца. — Вы друг друга стоили, Нарцисса. — Называешь меня по имени, чтобы уколоть? — Язык не поворачивается назвать тебя матерью. Ну так что, ты будешь отвечать? Она сделала глоток чая, поставила чашку на фарфоровое блюдце и отодвинула от себя. Параллельно она проверила свой идеальный маникюр и сверкающие кольца на пальцах, часть из которых была подарена уже не Малфоем. После этого она наконец подняла на него глаза и заговорила абсолютно ровным голосом. Так же она могла делать заказ в кафе или вызывать клининговую службу домой. — Если бы я отказалась рожать ребенка Люциусу, он бы не стал разводиться со мной, но завел бы семью на стороне. А я не хотела делить состояние еще с какой-то женщиной, а тем более с ее сопливым отпрыском, не имеющим ничего общего со мной. Поэтому я родила тебя, но если бы я могла не делать этого — это стало бы для меня облегчением. Я никогда не хотела быть той, кто будет таскаться за своим ребенком по пятам и подстилать ему соломку каждый раз, когда он где-то упадет, это не моя история. Если честно, я так надеялась, что после войны не вернется не только Люциус, но ты чертовски везуч, Драко. Мир потерял свои очертания. Он видел только ее. Не слышал звуков, запахов или периферийных помех. Только она и ее слова, пропитанные такой злобой и ненавистью, что даже он, человек-токсичность, почувствовал, как она залезла к нему в грудную клетку своими наманикюренными пальцами, сжала в руке его сердце и потянула на себя. Он чувствовал как рвутся вены, как сердце предательски пропускает удары, и как она вырывает его оттуда, словно он — кролик на ее разделочной доске. Даже для него это было слишком больно. — Очень НЕ жаль, что я принес тебе такие неудобства, Нарцисса, — кривая усмешка исказила его идеальное лицо, — что ж, на этом я оставлю тебя. Удачно подыхать в одиночестве. И если ты сунешь свои грязные руки к моим деньгам или имуществу — я откушу их по локоть. Возможно, в буквальном смысле. В этот момент к их столику как раз подошел Забини. — Нарцисса, здравствуйте, какая неожиданная встреча! — он придержал за локоть встающего Драко. Блейз давно наблюдал за ними и заметил как в один момент Малфой побелел как лист. Ему нечасто доводилось видеть его в таком состоянии. И потому он понял, что должен вмешаться. Он не знал, что намеревался сделать Малфой, но точно корил бы себя за то, что не помог другу в тяжелый момент, а это был именно он. — Пойдем, — голос Малфоя напоминал треск веток под тяжелыми походными ботинками. Нарцисса сидела с каменным выражением лица, она не удостоила ответом Забини, но он тому и не нужен был. Драко был сам не свой, и это испугало Забини. Он усадил его на диван, на котором они сидели до этого и взял его лицо в свои руки. Темная кожа Забини так разительно контрастировала с бледной, практически белой кожей Малфоя, что могла бы заворожить наблюдателя, но сейчас никто из них на это внимания не обратил. Забини потряс голову Малфоя, приводя его в чувство и привлекая к себе внимание. — Малфой, очнись блядь! — прошипел он ему в лицо. Драко сфокусировал свой взгляд на нем, но не ответил. — Что она сказала? — Не важно, — голос Малфоя все еще не набрал силы, и это было удивительно, настолько нехарактерно для него, что Блейз вновь встряхнул его, на этот раз посильнее и вложил в его руку бокал с виски, ледышки в котором давно перестали ими быть. Драко залпом выпил содержимое и даже не скривился. Он смотрел сквозь Забини, словно его разум был недостижимо далеко. — Что. Она. Сказала? Или мне узнать от нее лично? — Прекрати, — он устало отмахнулся от друга, но Блейз впился в него словно пиявка. — Ты расскажешь мне сейчас же. И на этот раз тон его прозвучал куда более злобно и яростно, так, что Драко наконец оценил, кто сидит перед ним, и односложно произнес: — Она никогда не хотела себе ребенка. И никогда не любила меня. Можно считать, что у меня никогда не было родителей. Я был выращен словно в инкубаторе. — Драко… — он выпустил воздух сквозь зубы, но тот, ничего не говоря, трансгрессировал, оставляя в руках Блейза только воздух. Он оказался посреди своей квартиры и обессиленно рухнул на колени. Драко стоял на них пошатываясь, не издавая ни единого звука, он словно приведение раскачивался в воздухе. Драко все еще не мог осознать, смириться с тем, что услышал, но волна желчи уже поднималась из его желудка, заставляя чувствовать тошноту. Так случалось перед особенными, неконтролируемыми приступами ярости. Он потянулся за палочкой и встал на ноги. Парень даже не целился, просто рассек воздух и гаркнул: — Редукто! Вещи вокруг него снесло ударной волной, разрушая их на маленькие кусочки. И он продолжал выкрикивать разрушающие заклинания до тех пор, пока его квартира не стала напоминать место побоища. Только тогда он остановился и, с трудом отдышавшись, завалился на кровать. Ему было абсолютно все равно на то, что все его тело было в мелких порезах, застрявших занозах и осколках стекол. Он не чувствовал ни саднящую боль, ни покалывания в местах ранений. Он ощущал как темнота засасывает и поглощает его, накрывая с головой. Забирая с собой любые звуки, она даровала ему абсолютный покой. Без мыслей. Без отголосков чужих слов. Без изображений. Без запахов. Без тревог. Если после смерти и есть что-то, то только такое безмолвное «ничто».
