Друзья

— Черт! На следующий день у Тайпа все валится из рук: уснув поздно ночью и с непривычки проснувшись слишком поздно, он благополучно прогулял первую пару и еле успел ко второй. Ученики по-прежнему бросали на него косые взгляды, но тем не менее подходить никто не осмеливался, что, в принципе, можно было бы записать как одну-единственную причину, по которой Тайп был ужасно благодарен этому безмолвному стаду. — Тебя точно убьют завтра на математике, — заключает Но после того, как они выходят из класса и направляются к столовой. — Скажи, что ты хоть что-то сделал из домашки, ну пожалуйста! — Да сделал я, прекрати ныть под ухом, — Тайп недовольно дёргает плечом, хмурится, кусает нижнюю губу, прокусывая первый слой кожи. На самом деле, все два часа, что шла пара, единственное, о чем он мог думать — это Тарн. Его поступок и неожиданная помощь. Его «Просто знай, что я всегда выслушаю и поддержу тебя, Тайп, что бы там ни было». Его мягкий, нежно-мурлыкающий голос. Его глубокие глаза, которые, невзирая на обиды и ссоры, что были между ними, все ещё пышут теплотой и добротой. Несправедливо. Тайп еле слышно, раздражённо цикает, никак не справляясь с этими мыслями. Он не может перестать думать о нем, хорошо. Просто замечательно. «Чертов Тарн… И почему ему нужно было лезть ко мне?» — Ты пойдешь сегодня на тренировку? — спрашивает Но, останавливая его возле большого чистого окна в коридоре. — Не знаю. — Ээ… Ты не забыл, что уже слишком много пропустил? Мне уже неловко отмазывать тебя. Тайп сжимает гневно губы и хочет в очередной раз выругаться и отвесить Но заслуженный, по его же мнению, подзатыльник, но какая-то собственная неясная мысль останавливает его, и он сдается: — Хорошо. Я приду сегодня. Из-за частых пропусков без уважительной причины тренер, который и так является человеком далеко не слишком доброжелательным, задерживает Тайпа после основных занятий, и у него получается вернуться в общежитие только поздно вечером, когда солнце уже почти полностью скрывается за верхушками домов и улицу наполняет прохладный, вечерний воздух, лишь немного покрытый пылью и жаркой духотой прошедшего дня. В их комнате темно и тихо, окно несильно приоткрыто, пуская на пол тонкую струю этой свежести. Тайп проходит вперёд, сбрасывая рюкзак с плеча и ставя ботинки рядом с дверью, щурится и силится разглядеть хоть что-то, и минутой позже в синеватой черноте на кровати проступает фигура Тарна, почему-то сейчас выглядящая очень величественно и властно, словно вся та грязь, с какой смешивал его Тайп последние несколько дней, абсолютно ничтожное и неинтересное ему событие. На самом деле, Тарн выглядел так всегда, даже до всей этой неразберихи с его ориентацией и попытками вытравить его из комнаты, словно какое-то надоедливое насекомое. Со всей своей мягкой нежностью и горячим, внутренним величием и силой он вынуждал — и по-прежнему вынуждает — Тайпа, несмотря на его высокомерие и самовлюблённую гордость, чувствовать себя маленьким нашкодившим мальчишкой, которого добрые взрослые прощают раз за разом, но никак не наказывают и смотрят лишь с молчаливым, слабо видным укором. — Тарн?.. — тихо спрашивает Тайп, прерывая собственные мысли. За окном коротко гавкает и скулит собака, но в остальном в комнате остаётся такая же звенящая тишина. — Тарн… — повторяет он, судорожно облизывая болезненно-сухие, искусанные губы; его сердце пропускает один удар. Потом второй и третий, недовольное и недоверчивое к тому, что сейчас происходит. — Тарн, если… если ты не спишь, ничего не отвечай. Просто выслушай и дальше спи. Что ж, но есть в Тарне и ещё кое-что. И это кое-что бесит почти до невозможности, злит, раздражает, выводит из себя, заставляет плеваться ядом с ещё большим рвением и отчаяньем, лишь бы прервать то, что поселяется за грудной клеткой обжигающим, нужным, приятным и почти до боли острым чувством безопасности и спокойствия. Тарн сильный и спокойный. Тарну хочется открыться. Тарну хочется доверится. И, даже несмотря на то что Тайп дернется и, наверно, отшатнется на несколько метров, если Тарн сделает резкий шаг в его сторону, что-то внутри его разом успокоит. «Он не сделает больно». Тарн на соседней кровати лишь тяжело вдыхает и продолжает молчать, и Тайпу, черт побери, хорошо известно, что он не спит: затаивается, готовится слушать, напрягается, сжимая руками подушку, но точно не спит. Черт! — В общем… ты спросил… ну… насчёт… насчёт моей гомофобии… — слова вылезают из горла нехотя и тягуче-неприятно, словно весь организм взъелся против своего хозяина. Тайп чувствует, что его руки начинают дрожать, он закрывает глаза и тяжело сглатывает. — Когда мне было одиннадцать… один ублюдок кое-что сделал со мной. И все в комнате теряет свой смысл. Ничего не существует, тишина настолько давит, что, кажется, ещё секунда — жалкая, быстрая секунда — и все исчезнет, взорвется ярким заливом создания сверхновой звёзды, прольётся дождем тягучей, густой тучи и осядет на мокрую землю пеплом и копотью пожара. Тайп почти не слышит собственный голос, пока говорит, его тело замирает на месте, словно каменное, руки мёрзнут, подушечки пальцев ощущаются с огромным трудом — их будто вообще нет — сердце колотится как бешеное, испуганное животное, попавшее в капкан, и мозг его действительно по какой-то мерзкой, гадкой иронии находит сходство. Он настолько поглощён в свои мысли, что не слышит, как скрипит соседняя кровать и как одеяло шуршит в сторону, сползая на пол, только чувствует секундой позже холодные руки на своих плечах, которые мягко тянут его в объятия. Когда его лоб стукается о теплую грудь, он дёргается в отчаянной попытке вырваться, но его не пускают, удерживают на месте осторожно и ненавязчиво, и он обмякает, ноги его слабеют, из-за чего они оба медленно оседают на пол. — Я… я так сильно ненавижу вас! Ублюдки!.. вы… — Прости, — голос Тарна пропитан болью и ужасом, он прижимает его к себе сильнее и чуть покачивает, как ребенка, надеясь успокоить и утешить. Тайп всхлипывает, судорожно сжимаясь; его пальцы сильно цепляются и царапают кожу на чужой, теплой спине, облеченной лишь в одну футболку. Горло неприятно горчит и воспаляется от горячего, липкого комка слез, и все в этой комнате теряет свой смысл второй раз за вечер. Они сидят так, опустошенные и разбитые, ещё двадцать мучительных минут, а потом Тайп отстраняется, вытирает мокрые глаза, чувствуя как от дикого смущения краснеют и горят щеки, и облокачивается на ножку стола, так удобно оказавшуюся за его спиной, глубоко дыша и стараясь смотреть только на собственные подрагивающие руки. Стыд его заглатывает с головой, пожирает, сжигая огнем нервные окончания под кожей. Температура подскакивает и холодный пот ударяет по нему, словно электрическом. Тайп кусает губу, ожидая хоть какой-то реакции — для него спокойней даже услышать слова, пропитанные разочарованием и отвращением, уловить еле слышный брезгливый вздох, увидеть, подняв голову, скривленное лицо и холодные, пустые глаза. Он уже привык. Он уже знает, чего заслужил. Когда все только стало известно, тогда, восемь лет назад, люди на улицах и даже СМИ не стеснялись иногда намекать с гнусным, мерзким выражением на лице, что, возможно, в произошедшем есть вина и Тайпа. Лучше сейчас закупорить уши мыслями, замереть загнанным в ловушку зверьком, выслушать все, что Тарн посчитает нужным ему сказать, а после молча уйти зализывать раны куда-то на самый край вселенной, окончательно убедившись в том, что он отвратительный. И никто в здравом уме не захочет общаться с ним со знанием правды. Но Тарн молчит — не осуждает, но и не поддерживает, теперь, когда его оттолкнули, будто с боязнью непривычной и странной сделать ещё хуже. И только его тяжёлое дыхание нагоняет напряжение и неясную тоску. — Думаю… Нужно ложиться спать. Завтра нам обоим рано вставать, — Тарн кидает эту фразу коротко и быстро, поднимаясь на подрагивающие от всего услышанного ноги. Тайп удивлённо хмурится, пока не решаясь вставать следом — все тело почему-то ощущается очень вялым и ватным. — И-и-и… и что? Д-даже не скажешь ничего? — спрашивает, еле-еле справляясь с дрожью в голосе. — Ты же не хочешь, чтобы я спрашивал тебя о чем-то, так? Я не хочу бередить твои раны, Тайп… Я и так… уже слишком сильно влез в твою личную жизнь. Прости меня, — Тарн звучит настолько искренне и сожалеюще, что у Тайпа все слова теряются где-то на уровне глотки; он может лишь растерянно кивнуть, чувствуя как что-то в животе его делает резкий и болезненный кульбит, и принять руку, которую ему протянули, чтобы помочь встать. — И… тебе даже противно не будет? — находясь в какой-то горячей прострации, спрашивает он, кусая в нервозности губу. — Что?.. Конечно, нет… Боже, ты же был ребенком, — Тарн в темноте бледнеет так, будто вся кровь разом покидает его тело. Глаза его уже не теплые — испуганные, болезненные, виноватые и сочувствующие, и нет… Тайп не может этого выдерживать. Его дёргает в сторону кровати резким, напряжённым движением, и он падает на нее, заворачиваясь в одеяло и осторожно, с дрожью выдыхая.