Друзья

После сна у Тайпа поднимается температура, и кожа шеи и щек покрывается болезненным, ярко-розовым, пятнистым румянцем. Он чувствует озноб и тошноту, неприятное, до невозможности гадкое и мерзкое ощущение в животе и в горле, словно туда попало старое, склизкое и разваливающиеся мыло, и первая его мысль, разбившаяся в голове — нужно остаться дома. Но вторая, ударившая по нему сильнее — и так много пропустил, преподаватели точно убьют его за ещё один прогул. Тайп тяжело сглатывает; слюна в его рту горячая, липкая и сладковатая, словно растопленный сахар. Ледяные руки неожиданно сильно дрожат, когда он пытается приподняться и схватить брюки, лежащие на стуле рядом, при этом не вылезая из-под теплого одеяла. На самом деле, его сильно морозит, а ещё он не помнит, как оказался в одной футболке и боксерах и почему с учётом, что ложился спать он в школьной форме, ему приходится тянуться к штанам, чтобы их надеть. — Эй… Эй, Тайп! — когда он делает ещё одну попытку подняться, сквозь мутную масляную дымку до него доносится знакомый, взволнованный голос Тарна и в следующую секунду ощущает как под руки его осторожно подхватывают. — Что ты делаешь? Куда ты? — На… учебу… Мне надо… Пусти… — На какую учебу? Сейчас почти двенадцать ночи, — Тарн мягко перетаскивает Тайпа обратно на кровать, ловит его туманный взгляд своим — испуганным и беспокойным — и говорит, словно нерадивому ребенку, успокаивающе и медленно: — Ты температуришь с самого утра, ещё до учебы, где-то с пяти. Я до смерти испугался за тебя, Тайп, хотел уж скорую вызывать. — Не… не надо… Скорую… Не надо!.. — Тайп испуганно хватается за его руки, судорожно всхлипывает и смотрит глаза в глаза, прямо, чувствуя себя слабым и ужасно беспомощным; это чувство поселяет в душе его зараждающуюся, дрожащую истерику. — Ладно, — Тарн согласно кивает, мягко удерживая его бледные, худые руки, которыми тот довольно сильно и больно вцепился в предплечья, за запястья. — Хорошо, Тайп, я не собираюсь никого вызывать, не волнуйся. Но сейчас тебе нужно переодеться, ты весь мокрый. Позволь мне помочь. — Н-нет… Не нужно… Я сам… — Тайпа подбрасывает как укушенного, он дёргается в сторону, чуть ли не сваливаясь с кровати, и поднимается, тем не менее, хватаясь за плечо Тарна, которое так удачно и нужно оказывается прямо под рукой. Но, найдя эту опору, больше он не двигается; стойкое ощущение, что все силы медленно исчезают, испаряются, словно утренняя дымка, из его истощённого организма, встаёт перед глазами, и ему кажется, что, сделай он сейчас ещё хоть шаг, его ноги тут же обмякнут, и он точно упадет на пол. Тарн так же какое-то время молча стоит, не двигаясь, видимо, ожидая хоть какой-то попытки со стороны Тайпа двинуться к шкафу, но по итогу сам, осторожно придерживая его за руку, делает шаг в нужную сторону, достает из нижнего ящика одежду, снимает с него мокрую от пота футболку и надевает чистую, делая все это быстро и ловко, чтобы не смущать и не злить лишний раз. Потом он сажает податливого и горячего от высокой температуры Тайпа на собственную кровать и, включив лампу на прикроватной тумбочке, быстро меняет ему постельное белье, потому что оно тоже, по ощущением, теплое и неприятно мокрое. Спустя несколько минут он наконец укладывает Тайпа обратно и накрывает его одеялом. — Не хочешь пить? — Нет… — Точно? Тайп ворчит что-то, еле слышно постанывая от головной боли, и не отвечает, поворачивается спиной к Тарну, спустя какое-то короткое время затихая. *** В следующий раз Тайп просыпается более осознанным, когда за окном уже светло и ясно, и лучи бледно-жёлтого солнца мягко падают на пол и обеденный стол; этот же яркий резкий свет больно бьёт по чувствительным сейчас глазам, посылая отголоски ночной боли тонкой электрической линией от висков прямо к затылку, и тошнота снова зарождается где-то на уровне солнечного сплетения. Тайп хмурится, закрывая глаза ладонью; спать больше не хочется, хотя на веки все ещё будто давит и разливается по ним какая-то неведомая, болезненная тяжесть, сила, которую человек объяснить был бы не в состоянии. Все ещё рассеянный мозг находит в этом какую-то смешную нотку, и Тайп улыбается бледной, дрожащей улыбкой, еле-еле тронувшей его сухие, потрескавшиеся губы. Тарна в комнате нет. Его кровать аккуратно застелена, домашняя одежда — сложенная лежит рядом с подушкой. Рюкзак, тем не менее, так же в комнате — стоит, завалившись, возле стола, где разбросаны какие-то открытые учебники с помеченными закладками страницами и ручки, выпавшие из пенала. С трудом до Тайпа доходит понимание времени, дня недели — воскресенье — и он осознает, что Тарн, вероятней всего, ушел куда-то по своим делам. Что ж, и ему пора заняться ими. Например, вымаливанием милости у преподавателей, ведь он снова пропустил пары. Если говорить честно, воспоминания о последних событиях в его голове находятся будто в каком-то вакууме — он помнит все смутно и размазано, словно кто-то вылил воду на свежие краски, а вчерашняя ночь, проведенная бок о бок с высокой температурой, вообще воспринимается им только обрывочными, короткими фразами, сложно сочетающимися между собой. Тайп медленно садится, спуская босые ноги с кровати — кожу на них тут же неприятно холодит — и, опираясь на стену правой рукой, встаёт. Лёгкое головокружение тут же бьётся в его голове назойливым звоном и тошнота тут же усиливается, но он игнорирует плохое самочувствие, чуть тряся головой, чтобы придти окончательно в себя и буквально вытравить эти гадкие ощущения из своего организма. Нужно заняться учебой. «Сегодня выходной, значит, искать преподавателей в университете почти бессмысленно… Но у меня же есть их номера? Да, где-то были… Нужно позвонить, договориться о встрече, попросить какие-то задания, чтобы догнать свою группу по оценкам… Да, так я и сделаю». Тайп уже набирает номер преподавателя математики, когда дверь чуть скрипит, и в комнату осторожно входит Тарн с той самой нежной, тайной улыбкой на лице, с какой обычно смотрел… ну, на своего парня. Почему-то эта мысль больше не вызывает прежнего омерзения и страха, лишь какие-то тугие тяжёлые отголоски, которые, тем не менее, еле заметны. Это из-за того, что теперь связывало их? Или из-за чего-то другого? Может, из-за того, что у Тарна в руках — обнаженное, испуганное и несчастное сердце Тайпа, и он может делать с ним все, что захочет и никто ему не помешает? Может. Но ругаться и грубить ему больше не хочется, все будто застывает и замирает где-то на задворках сознания, и сам он не шевелится, смотря на Тарна, большими оленьими глазами. — Ой, — Тарн не сразу замечает его, полностью погруженный в свои влюбленные и приятные мысли, поэтому успевает разуться и сделать несколько шагов по направлению к своей кровати прежде, чем его взгляд поднимается и цепляется за него. — Ты очнулся? Как ты себя чувствуешь? — Я вчера… У меня температура была? — неловко спрашивает Тайп, кусая губу. Его щеки покрываются бледно-розовым стыдливым румянцем. — Да… Весь день, — Тарн чуть-чуть приподнимает брови, смотря на него с мягкой полуулыбкой; его глаза абсолютно не выражают какой-то враждебности, насмешки или злости, но Тайп все равно чувствует себя будто бы виноватым за свое состояние. — Я… я не знаю, что со мной было… Впервые такое. — Не переживай, — Тарн улыбается шире, вокруг глаз у него скапливаются теплые мелкие морщинки. — Ты мне никак не мешал. Вообще. — Да ну… — Тайп рассеянно хмурится, все ещё сжимая в руках телефон с набранным не до конца сообщением. — Н-ну-у… ладно… Мне нужно договориться с преподами насчёт моим пропусков… — А… насчёт этого… Вот, — Тарн роется с секунду в сумке, которая висит у него на плече, и достает оттуда несколько листов с заданиями, выглядя при этом очень смущённым и неловким. — Я… Не злись, пожалуйста, я просто проходил мимо и решил зайти — вдруг какие-то преподаватели в этот день работают — и встретил там твоего математика. Ну и спросил насчёт тебя… Он отдал мне эти задания и сказал, что их нужно выполнить и принести ему, чтобы закрыть пропуски и догнать одногруппников. Несколько секунд Тайп молча пялится на листы в руках Тарна огромными, широко распахнутыми глазами. А потом у него в горле образуется истеричный комок смеха, смешанного со слезами и злостью, потому что: — Зачем ты… Чертов Тарн, ты что, меня жалеешь?! — он вскакивает, болезненно пораженный этой мыслью. — Делаешь все это… Заботился обо мне весь вчерашний день… Просто потому что тебе жалко бедного несчастного ребенка?! Так вот знай, я в этом не нуждаюсь, слышишь? Мне твоя жалость и подачки нахер не нужны! Я не сломлен, ясно? Меня не нужно спасать и чинить! Я не.! — весь остальной гнев горит и застревает в горле, когда Тарн, побледневший и испуганный, в одно мгновение бросает листы с заданиями на стол и резко, порывисто обнимает его, притягивая к себе. Это объятие — короткое и горячее — будто впитывает в себя все тяжёлые и яростные эмоции, и Тайп тяжело выдыхает, чувствуя лишь опустошение и усилившуюся от криков головную боль. — Я не жалею тебя, глупый, — Тарн осторожно отстраняет его от себя, тем не менее продолжая мягко удерживать за плечи и не позволяя опять сбежать от разговора. — Я просто помогаю тебе, как помогал и до нашего разговора о твоём прошлом. Я же говорил тебе, что всегда готов помочь, и сейчас просто выполняю свое обещание. — Разве твой парень не против, что ты тут обжимаешься с другими, якобы «помогая им»? — Тайп говорит это тихо и совсем беззлобно, скорей с какой-то усталой мирной усмешкой, что заставляет Тарна довольно хмыкнуть. — Тар знает, какой я человек. И знает, что я всегда всем готов помочь. За это он меня и любит. — Ладно. Избавь от подробностей, — Тайп чуть хмурится, отворачиваясь к столу и беря листки. — Пойду… Выполню задания что ли. И… Тарн, — он неловко опускает взгляд: — Спасибо. За это все. В комнате какое-то время стоит тишина, а после прямо к потолку взмывает звонкий, довольный смех Тарна. — А ты, я смотрю, меняешься под моим влиянием, даже поблагодарил по-человечески и мне напоминать об этом не пришлось. — Мудак! Хочешь, чтоб я тебя пнул?! Тайп мгновенно тушуется, поворачиваясь к своему столу и пряча горящие от смущения щеки, садится, берет ручку в дрожащие пальцы и честно изо всех сил пытается сконцентрироваться на заданиях. Но тихие, мягкие посмеивания за спиной ему абсолютно не помогают.