Друзья

Под конец вечера Тайп явно перебарщивает с алкоголем: его шатает, тянет в сон, голова кружится, и он в принципе плохо осознает происходящее. — Ты как? — а у Тарна взгляд такой же взволнованный и озабоченный, какой бывает почти всегда, когда происходит что-то, по его мнению, неправильное и опасное для здоровья. Или когда он думает и анализирует, собирает внутреннюю решимость для чего-то, пишет новую песню или читает книгу… Испуганный рассудок Тайпа напрягается и пугается собственной наблюдательности. Он не может вспомнить, чтобы знал, каким бывает взгляд у Текно или у Чампа, или у других его друзей. Почему тогда яркий, волнительный, переживающий и горячий взгляд Тарна так отпечатался внутри?.. — Со мной все в порядке, Тарн, — у Тайпа щеки вспыхивают смущением и выпитым виски, но говорит он, как может сейчас, твердо. Явно не получается, ведь глаза Тарна в полумраке бара все ещё горят волнением и напряжённостью. — Ты явно много выпил… — Да, Тарн, придется тащить тебе его пьяную тушку обратно в общагу, — смеётся Лонг, и Тайп чувствует мгновенный прилив мерзкого отвращения. — Все нормально, — бормочет он, нервно сглатывая вязкую слюну. — Я и сам смогу добраться. — Сомневаюсь, что это здравая идея, — Тарн выглядит очень задумчивым и озадаченным, и, видимо, заметно это настолько, что Тар, сидящий рядом с ним, мягким, еле заметным движением сцепляет их руки вместе и смотрит на него невозможно большими, глубокими глазищами. Тайпу не хочется думать о том, какие чувства это у него вызывает. Они расходятся спустя ещё полтора часа. Сонг и Тэ уходят вместе, чуть раньше всех остальных, Лонг — скомкано попрощавшись, после них. Когда за столом они остаются втроём, Тарн предпринимает первую попытку привести Тайпа, в какой-то момент просто заснувшего, в чувства. — И зачем он так напился? — он недовольно хмурится; лицо его приобретает то самое обеспокоенно серьезное и несчастного выражение, известное всем, кто с ним общается хотя бы больше недели. — Может, он был чем-то расстроен? — неловко спрашивает Тар; он сидит на другой стороне стола, напротив Тарна, приподняв ногу и теребя в какой-то не смелой нервозности прядь волос. — Не знаешь? — Тайп… сложный человек. Иногда я вообще не понимаю, что у него на уме. — Значит, было у него в голове что-то, что его заставляло нервничать. Может, экзамены или… м… девушка? Завтра у тебя будет возможность спросить. Только потом мне расскажешь, если это не окажется чем-то очень личным! — Тар вскакивает с достаточно высокого стула и незаметной тенью подбирается к Тарну, обнимая его за туловище. — Пойдем, я помогу отвести его. До общежития они добираются совсем заполночь. Когда Тайп уже лежит на кровати, не раздетый и укутанный в одеяло, облегчение почти болезненно строится по венам Тарна. Он тяжело садится на свою кровать, выглядя все ещё обеспокоенным и грустным. — Не переживай так, — Тар осторожно и мягко, словно изящная кошка, садится на кровать позади него, дотрагивается руками до его напряжённых плеч и слегка массирует. — А то я начинаю ревновать, знаешь? Тарн расслабленно смеётся, напряжение, бывшее в мышцах ранее, медленно сменяется влюбленным и горячим чувством. — Я переживаю… по-другим причинам. Просто… чувствую себя странно. Я дружу с человеком, который раньше оскорблял тебя… — он обиженно, будто бы сам на себя, супится, поворачивается лицом к Тару и подхватывает его себе на колени, крепко цепляясь за худые бедра и утыкаясь носом в теплую грудь. — И я хочу этого… Мне он кажется интересным, и это правда так… Думаю, и ты, и другие ребята сегодня в этом убедились… Но… не знаю. Прости, что гружу этим… — Эй, — Тар мягко отстраняет его голову от себя, и в глазах его сверкает тихая, скрытая улыбка. — Мой парень добрый и хороший человек. И он не ошибается в людях. Я уверен в этом, ладно? Если ты с ним общаешься, значит, нашел в нем что-то, что тебе близко. — Объясни мне, — Тарн влюблённо и хитро, как если бы задумал великую пакость, прикасается губами к тонкой, горячей и бледной шее, целует ее медленно и осторожно, заставляя Тара смущённо ёрзать. — Как я влюбляюсь в тебя все сильнее и сильнее, если каждый раз думаю, что дальше уже некуда? Чем я тебя заслужил, а? — Своей добротой. И игрой! Ты меня этим и покорил, Пи’Тарн, — Тар обхватывает его за плечи и крепко, почти отчаянно и болезненно прижимается к нему; в душе его поднимается такой щенячий, счастливый восторг, что он честно не знает, что с ним делать, чтобы он не разорвал грудную клетку на части. — Ммм… — тихо и довольно гудит Тарн своим этим мурлыкающим, вибрирующим голосом. — Тебе понравилось сегодняшнее выступление? — Иначе не могло и быть! — Тар почти восклицает, возмущенный тем, что такой вопрос вообще может сейчас существовать, но вовремя останавливается, понижает свой голос и говорит смущённо, кусая губу. — Ты всегда возбуждаешь, когда на сцене. Эти твои взгляды и улыбки… Если бы здесь не было Пи’Тайпа… — Ну… знаешь, он сейчас спит, как убитый. Сам же видел, сколько он выпил, — Тарн недвусмысленно скользит одной разгоречённой рукой ему под лёгкую рубашку, прижимаясь раскрытой ладонью к пояснице. — А ты в этой одежде… Слишком сексуален… Мне казалось, я ещё в баре попрошу у Пи’Джид ключи от туалета, чтобы уединиться там с тобой. — Пошляк! — смущённым шепотом шипит Тар, однако ничего не делает, чтобы как-то остановить медленную ласку. Тарн улыбается хитрым чеширским котом, укладывая его одним резким движением на кровать, залезает уже двумя руками под рубашку, оглаживает чувствительные бока, мурлыкает тихо в шею: — Если ты будешь достаточно тихим, он не проснется… Хотя мне не нравится тишина… Я люблю твои крики… — Пи’Тарн! Черт..! — все возмущения теряются где-то на уровне солнечного сплетения; Тар давится воздухом, когда с него стаскивают рубашку и кожу резко холодит прохлада комнаты. Голова Тарна медленно опускается горячими, нежными поцелуями вниз, к вздрагивающему животу, и сам он удовлетворённо чувствует мягкие руки у себя на плечах и слышит, как тяжелое и напряжённое дыхание сменяется тихими постанываниями. Он определенно знает все чувствительные точки на теле своего парня, чтобы заставить его кричать сегодня ночью. О-о-о, она обещает быть долгой.

***

На следующий день Тайп просыпается удивительно рано; солнце болезненно слепит ему глаза, похмелье разрывает черепную коробку, и там сердце вибрирует зло и рьяно, явно недовольное тем, сколько алкоголя вчера попало в организм. Он не помнит, как оказался в общежитии, в кровати и под одеялом, но стыдливое сознание подсказывает ему, что это опять Тарн. Тарн ему помог. Щеки его мгновенно льются неприятным, разгоречённым румянцем, в груди щекочет смущённость. Да, вчера он действительно слишком много выпил, от всех своих мыслей и чувств странных потеряв всякую меру. С медленной, почти нежной аккуратностью садится он на кровати, еле-еле удерживая и мысли, и боль внутри черепной коробки. Глаза его, уже чуть привыкшие к свету, почти интуитивно смотрят в левую сторону, где располагается часть комнаты Тарна, и… Он замирает в смущении и неожиданном ужасе. На соседней постели, в обнимку, с развороченным и сбитым к талии одеялом, лежит Тарн, а буквально на нем — Тар. Спящие, крепко прижавшись к друг другу в абсолютном внутреннем спокойствии и преданности, довольные и уставшие. Будто слившиеся воедино. Во сне даже их плечи и грудь почти одновременно приподнимаются. Руки Тарна, действительно кажущиеся сейчас слишком большими, почти полностью и будто бы специально скрывают голую спину Тара и выглядят так правильно, слишком правильно, на этой бледной, тонкой коже, а сам Тар, явно довольный даже во сне этим обьятием, умиротверёно и безопасно прижимается к его теплой твердой груди. Тайп не хочет, но все равно подмечает едва видные, алеющие засосы на его шее, и давно забытое отвращение яростным водоворотом поднимается к его горлу. Он вскакивает, смущённый, злой и напуганный, с красными, горящими щеками и бешено колотящимся сердцем. Боль от похмелья глубоко внутри его головы уже перестает существовать на фоне того, насколько, черт возьми, понятно и явно то, что связывало Тарна и Тара этой ночью. При нем. — Твою мать… — его голос дрожит и трясется от впитавшегося в него ужаса, он пьянеет им и действует, подобно животному, которое стремиться сбежать от опасного места как можно дальше. Опрометью он кидается к двери, дрожащими, ледяными руками поспешно надевает обувь и, чуть не промахнувшись рукой мимо ручки, трусливо удирает.