verloren

Ты помнишь звук разбитого сердца? Ты помнишь, как душа трещала по швам? Ты помнишь, как больно, когда ты уходишь? Я помню всё, события от и до. Я, каждый раз, когда вонзают в сердце нож — медленно прокручиваю трижды. Я не спеша достаю нож из грудной клетки и, так и быть, пускаю всё на самотёк. Вот так я прихожу в себя и так я выпускаю пар. А потом, как ни в чём не бывало, смотрю в твои глаза с отливом янтаря, и вижу своё бледное отражение на самом их дне. Я, там поселился давно, и я полностью, с пропиской. А мне, запомни лишь, для счастья не так много надо, всего-то, чтобы ты больше никуда не уходил. Для меня, одиночество — мука адская. Так что, ты уж запомни и меня не оставляй. Я со своими чувствами тут, ещё немного, и с ума сойду. June 23, 1976 Наше расставание длилось около двух с половиной недель. Я почти не помню тех дней без него. Меня уволили с работы. Помню, как ругался с начальником, а тот плевать хотел на мои душевные проблемы. Помню, как этот мерзавец назвал Либерти потаскухой берлинской. Я не знаю, как не убил его прямо там, наверно, мне было слишком на него плевать. Помню, как курил на балконе, хотя давно бросил. Я бросил в тот самый момент, когда Либерти стал слишком часто появляться у меня дома. Когда я понял, что назад пути уже нет. А потом я начал пить. Говорят: «Алкоголь, для души лучшее лекарство.». Ну, я и поверил, а чего не поверить, правда? Я пил каждый день и так мне казалось, что эти мрачные сутки проходят быстрее, мне казалось, что ещё чуть-чуть и мы снова будем вместе. Я в отчаянии на крайней стадии уже три дня. У меня там, в душе, чувство, что меня бросили. Опять. Раз и навсегда. И я отказываюсь принимать реальность. И вот так мне горько, и вот так я залечиваю раны. Дальше то, что? Куда мне теперь? Он в сердце моём поселился и что делать дальше, чёрт, не сказал. Соседи жалуются и вызывают полицию, раз пять наверно. Трое суток за мелкое хулиганство. Что же ты со мной делаешь? Скажи мне, в кого меня превращаешь? Дни тянутся, и Господи, так бесконечно долго. Прошла неделя, а мне казалось, будто месяц. Я мешаю водку с дешёвым пивом. Меня тошнит, постоянно. От стен собственной квартиры тошнит. Я помню, как он целовал меня тут, когда думал, что я вусмерть пьян, а с утра врал, что ничего не помню, потому, что было страшно признавать всё происходящее. Я такой идиот. Помню, как мы пересматривали его любимые фильмы, уже, наверно, по десятому кругу, потому что ему нравилось, а я уже мог цитировать реплики персонажей. Но я никогда не жаловался, меня всё устраивало. Я был счастлив рядом с ним. Рядом с ним я чувствовал себя живым. Вот так просто он разрушил все мои устои, одним своим появлением в моей жизни. Он, тот самый неуклюжий, с постоянно хмурыми бровями, со своей нелюбовью к сладкому, перевернул меня с ног на голову. Разрушить то, что я строил годами, ему не составило никакого труда, но, я смотрю и думаю, а будет ли он строить на месте моих руин, что-то своё? Или он просто уйдёт, оставив всю грязную работу на меня? Я, чувство отвратнее этой пустоты не знаю. Пустой дом, пустое сердце и, главное, абсолютно пустая душа. Кругом сплошная пустота. Сравнить могу с потерей чего-то слишком важного, чего-то без чего ты чувствуешь себя не полноценно и полностью безнадёжно. Вот так вот, короткими шагами, я пришёл к тому, что Либерти теперь одна большая, неотъемлемая часть меня. На этой точке я и замер, не знаю, как надолго. Хотелось верить, что, когда пройдёт ещё одна бесконечная неделя и он, наконец, вернётся и поможет расставить мне всё по местам. И сам останется на месте. Я, наверно зануда и, возможно, просто дурак, но для меня это всё слишком важно, когда для кого-то обычный пустяк. У меня точно где-то припрятано место для моего человека и это место займёт Либерти, вот в чём я был и буду уверен на все сто, и немного больше, процентов. Я бы хотел научится, как он, вязать верёвки и цепи ковать, чтобы не просто в моё место, а, чтобы его к нему привязать. Чтобы он там, не просто на долго, а чтобы он там навсегда. Неделя, что мне оставалась на то, чтобы наконец-то придумать, что делать и привести себя в человеческий вид, прошла почти незаметно. Я выкинул и спрятал все пачки сигарет, которые до этого беспорядочно валялись по дому. Выкинул бутылки из-под алкоголя, а сам был в ужасе. Как всё это могло в меня вместится? Либерти бы точно такое не понравилось, он бы такого попросту не понял. А я чувствую себя всё так же отвратительно пусто. Но больше не пью. Осталось немного, ещё совсем чуть-чуть. И я если его не смогу привязать, то окончательно привяжусь сам. Я с самого начала понимал, что в этой игре я проиграл, бежать уже слишком поздно. Главное, чтобы он сам не стал больше бежать. Вот что важно. Я сам всегда могу прийти к нему побитым псом, но только до того момента, пока он меня пускает. А дальше мне дороги нет. Там, дальше только его сердце, а оно закрыто. Там семь печатей и первая — доверие. Я, почему-то, стал панически бояться упустить момент. Момент, когда я себя потеряю окончательно. Когда он вырвет из меня душу. Когда оставит внутри меня пустоту. И я ждал, ждал этот чёртов момент. Каждый день я смотрел ему в глаза и внутри меня всё кричало: «ну же, давай, я уже готов». А сам думал: «Господи, как страшно». Страшно представить, что, однажды уйдя, он оставит меня ни с чем. Но сейчас, когда он вот так вот рядом, мне хотелось быть полностью в его власти. Мне казалось, достань он сейчас нож и воткни мне в сердце, я буду улыбаться и наконец-то скажу ему, как сильно я его люблю. Я хочу, чтобы он помнил, что я его люблю, если вдруг однажды мне придётся уйти. Мне знакомый как-то сказал, что я помешался на этих чувствах, что я веду себя неадекватно. А я чуть было не плюнул ему в лицо, потому что со мной всё нормально. Я в порядке. Просто немного влюблён. Когда Либерти вернулся, я не знал куда себя деть, что сказать. Мне, с одной стороны, хотелось рассказать ему от и до о своём ожидании. Но, это, как мне казалось, он видел и без моих рассказов. А с другой стороны, я хотел ему признаться. Просто, наконец-то уже признаться и избавить себя от этого чувства тяжести, которую у меня нет сил больше нести. Мне казалось, что ещё чуть-чуть и меня просто придавит этими чувствами, разорвёт на части и разбросает по разным уголкам мира. А он будет ездить и собирать меня заново, потому что я его люблю. И пришло моё время исповедания. Сегодня. Ещё не вечер, думал я, когда сидел на кухне и смотрел на то, как Либерти нервно поглядывает на чайник. Он сам предложил мне поговорить, а я почему-то согласился. Видимо рассчитывая на то, что это он мне сейчас признается в любви до гроба и я сниму ношу со своих плеч. Но на душе почему-то было не спокойно. Как затишье перед бурей. Я бы предпочёл сейчас что-то градусов на сорок крепче чая. Разговор обещает быль тяжёлым. Я вижу это по глазам моего Либерти. У него всегда взгляд мечется, когда он нервничает или переживает. Так и сейчас, он постоянно смотрит то в окно, потом мельком на меня, чтобы я не уловил его взгляд, а потом на чайник и так по кругу. И от того, что нервничает он — мне ничуть не легче. Хочется на стену лезть от этого предвкушения. А чайник всё никак не хочет закипать. — Я сейчас могу сказать вещи, которые тебе совсем не понравятся, — Либерти поставил передо мной кружку, а сам даже не стал садится за стол, будто готовился бежать. И сейчас я понимаю, почему он не стал разбирать чемодан, хотя я не раз его об этом попросил. Он собирается уйти. Снова. Он молчит о том, что собирает сбежать от меня, он надеется на то, что я его куда-то отпущу. — Ты убил человека? — я пытаюсь отшутится и делаю вид, что совсем ничего не понимаю. Я бы хотел не понимать, но именно сейчас, когда я в панике, когда моё сердце от его слов уже сходит с ума, я слишком хорошо всё понимаю. И мне хочется думать, что он просто шутит. Что сейчас он не скажет мне, что собирается меня оставить. — Я почти убил себя, — у него такой взгляд жуткий, там с полсотни айсбергов скопились, мне хочется отвернутся, мне хочется сейчас закрыть уши и не слушать его, мне хочется накричать на него. Сделать что угодно, только бы пропустить это мимо себя. — Ты сделал что, прости? — мой мозг, кажется, ненароком начинает медленнее обрабатывать подаваемую информацию, не давая мне впасть в панику. Вот сейчас мне страшно по-настоящему. — Послушай меня сейчас очень внимательно, пожалуйста. Для меня очень важно это сказать. И если ты не захочешь после этого меня видеть, я уйду. И ты больше меня не увидишь, — я на всякий случай поставил кружку на стол и показал, что готов слушать, но на деле я был совсем не готов. Мозг подкидывал самые страшные варианты того, что сейчас мне мог сказать Либерти. Я чувствовал, как начинают дрожать руки и всячески пытался скрыть своё напряжение. Давай не будем, оставь эту тему, ну неужели ты правда так этого хочешь, думал я. — Я даже не знаю, как начать… — Либерти заговорил спустя минуту молчания, а я всё это время собирался с силами. — Я люблю тебя, Диггори Долорес, — и до того, как я успел опомнится и хотел, было, его перебить воплями радости, он продолжил. — Прошу, дай мне объясниться, а потом я выслушаю тебя, я даже готов получить по лицу, только дай мне сказать то, о чём я думал все эти две недели. Это не займёт много времени, — а я сидел и молча прибывал в шоке. Я не знаю, что там можно было прочитать по моему лицу, но у меня в голове была просто ужасная каша из мыслей. И мне кажется, дай мне Либерти сейчас произнести хоть слово, я не смог бы выдавить из меня ничего, кроме жалобного блеяния, похожего на восторг. А он продолжил. — Я не знаю, как так получилось, что ты вот так запал мне в душу. А потом, стал занимать все мои мысли, но могу сказать, что произошло это давно. Я понял, что всё не просто так, ещё когда вернулся к тебе. Я не жил здесь до того, как встретил тебя. И тогда, когда я уезжал в Берлин, я уезжал за вещами, чтобы окончательно перебраться сюда. Я тогда рассказал маме о том, что встретил тебя. Она сначала посмеялась, а потом попросила меня не влюбляться слишком сильно. Она сказала, что любовь — это больно. Я ей тогда не поверил и поехал к тебе. Я верил, что любовь — это чувство эйфории от одного взгляда, на человека, которого любишь. Я думал, что любовь — это когда ты счастлив, просто находится рядом. И я бы никогда не подумал, что немного позже, моя любовь станет требовать того же в ответ. Сначала, мне казалось, что всё это временно и оно быстро пройдёт. А потом понял, что нет. И чем дольше я находился рядом с тобой, тем больше бунтовала моя любовь. Мне становилось тошно от себя самого, мне хотелось заткнуть эти чувства куда подальше и оставаться рядом с тобой. Ты не слышал, но я плакал по ночам, потому что мне казалось, что этот бесконечный круг ада длится уже вечность. Я смотрю на тебя, а вижу, то как ты душишь меня своей пустотой, а моя любовь хочет не этого, она хочет также, как у меня. Необъятно. Бесконечно. Нежно, — он смотрит на меня с презрением, но говорит дрожащим голосом. По щекам спускаются влажные дорожки и теряются где-то в вороте водолазки. А я слушаю это всё и меня рвёт на части. Господи, мне так больно от того, что он это говорит, от того, что он это чувствовал. Я не хотел… Я хотел совсем не так. — Когда я уехал к родителям, я не собирался возвращаться. Я собрал все свои вещи и думал остаться там, не говоря тебе ничего. Я думал, пройдёт время, и я успокоюсь. Но, когда я рассказал маме из-за чего я вернулся, я думал, она будет меня ругать, и она ругала. Правда ругала и говорила о том, какой я дурак, потому что ничего тебе не рассказал. Я и сам думал о том, какой я дурак. А потом, думал о тебе и мне снова становилось так больно от того, что я представлял твою реакцию. Я не хотел тебя терять. В итоге, спустя две недели моих страданий, мама сказала, чтобы я отправлялся обратно к тебе, и в следующий раз не возвращался без тебя. И вот… я тут. Весь твой, — он скатился по стене и схватился за голову, а я не выдержал и подошёл к нему. Я не в силах сейчас что-то говорить, я просто хочу его обнять, хочу, чтобы он успокоился и забыл это всё, как страшный сон. — Прости меня. Умоляю тебя, прости. Я идиот, — я шептал эти слова около сотни раз, пока он успокаивался. А когда Либерти всё-таки пришёл в себя и мы всё ещё сидели на полу, я понял, что пришло моё время раскрывать все карты. — Ли, я почти спился без тебя. Я понял, что моя жизнь — это крайне бессмысленная штука, если я просыпаюсь один в этом доме, если я не вижу, как ты пытаешься досмотреть сон, пока я собираюсь на работу, а ты должен обязательно проснутся, чтобы меня проводить. Я понял, что без твоего смеха в этом доме стоит просто отвратительная тишина, от которой хочется лезть на стены. Я провел три дня в изоляторе, потому что по ночам кричал твоё имя, в надежде услышать ответ от небес. Я курил на балконе и заранее слышал, как ты ругаешься, потому что терпеть не можешь запах табака. Я ночами просыпался, потому что мне снился один и тот же чёртов кошмар. Это кошмар, в котором ты закрываешь за собой дверь в мой дом последний раз. Мне было до одури страшно думать о том, что ты можешь не вернуться. Мне казалось, что я схожу с ума. И знаешь, что я понял, как только ты закрыл за собой дверь в тот день? Я понял, что люблю тебя. Люблю твою улыбку, твой смех, твои глаза, твои родинки, твои волосы. Я люблю тебя, чёрт возьми. И это то, о чём я хотел сказать тебе. О чём я должен был тебе сказать до того, как тебе стало больно от собственных чувств. И мне отвратительно от себя. Я себя ненавижу за то, что причинил тебе столько боли. Ведь я влюбился в тебя ещё тогда, на пляже. Прости меня, если сможешь, прости, — мои слова остались где-то в этих стенах, и я услышал, как Либерти выдохнул. Он тоже оставил свой груз. Нам обоим стало на порядок легче. Я всё ещё обнимаю его сидя на полу и чувствую, как дрожат мои руки и как спокойно теперь бьётся его сердце. Прости меня, если сможешь. Пойми меня тоже, я полностью такой же, как и ты. Я так же, зависим, мне так же больно, только сейчас в два раза больнее. Потому, что однажды в моей жизни появился ты. Ты слишком просто ворвался в мою душу, я до тебя такого никому не позволял. Вот такой вот я дурак. Куда мне теперь, правда? Я обрушил все мосты два месяца назад, и вот теперь, стою здесь перед тобой, как потерянный путник. Прими меня, таким, какой я есть. Я сейчас гол перед тобой душой, как открытый сосуд. Стою, держу в руках сердце, с немой просьбой «возьми, возьми и не потеряй, хорошо?». Я, как-будто совсем глупый, отдаю самую хрупкую вещь, вот так просто, в повседневное пользование, с надеждой на то, что её сберегут. Может я и дурак, зато я честен. Хотя бы сам с собой. Мы сидели в тишине ещё несколько минут. Мне больше не хотелось ничего говорить. Либерти подошёл к окну, нашёл на подоконнике полупустую пачку сигарет, которую я не успел выкинуть, открыл окно и протянул мне руку, видимо, прося зажигалку. Я посмотрел на него несколько секунд, а потом подошёл, встал рядом и тоже взял сигарету. Мы смотрели на ночной город, и каждый из нас ждал начала этого бессмысленного разговора. И я, почему-то решил сейчас спросить о том, ответ на что, больше всего боялся знать. — Ты бы правда уехал навсегда? — Ты бы правда оставил меня одного? — Я надеялся, что ты меня выгонишь. — Я бы никогда не смог, теперь уже точно. — Надеялся? — На твоём месте, я бы тоже, наверно, надеялся. — Угу. Исхода изначально было два: Первый, это то, что мы имеем сейчас, а второй, ты меня выгоняешь, а если не выгоняешь, то я ухожу сам. Потому, что я бы больше не смог жить с тобой под одной крышей, — Вот так, оказывается, всё было у тебя в планах. — А что мы имеем сейчас? — Я правда не знаю. — Два измученных сердца, — Два убитых молчанием сердца. Мне эта ночь казалась теперь бесконечно спокойной и нежной. Такой, какой я не видел её целых две недели. Я бы раскрасил её самой яркой палитрой, чтобы показать, как много красок он приносит в мою жизнь и показал бы только ему одному. Вот такой я, вот так всё просто. Оставить, подарить, преподнести. И всё одному человеку.