verloren

September 22, 1973, three years ago… «Быть счастливым» — что это за понятие такое? Кто его придумал, тот сам хоть раз был счастлив? Я часто задаюсь вопросом: «А счастлив ли я прямо сейчас, вот в это самую минуту?» или «А когда я вообще был счастливым?» Счастье — для меня это понятие бесконечности, у него нету никакого определения, или какой-то достаточной меры, чтобы человек мог точно понимать, что «вот сейчас я точно счастлив». И всё-таки, в этой бесконечности я смог однажды отыскать то, что можно назвать абсолютным счастьем. Да, речь идёт о Либерти. И сегодня, нашей истории уже четыре месяца. Я для Либерти сравнивал нашу историю с прибоем и говорил о том, что мы как сказочные рыцари, которые боролись за любовь. А он смеётся, глупый, ничего не понимает. Я в каждом вечере, проведённом с ним, видел одно маленькое мгновение из которого я собираю одну огромную мозаику, которая потом будет подписана, как «Моя первая любовь». Для человека, физически невозможно запомнить каждое мгновение и каждую маленькую деталь, которая происходит с ним каждый день, а я вот помню. Помню, что в день, когда я встретил Либерти впервые, было полнолуние и я гулял на пляже, чтобы проводить закат. Я раньше часто так делал, потому что вся прелесть жить рядом с морем в том, что ты можешь наблюдать, как тонет и сгорает солнце, и как каждый день, оно выныривает вновь. И вода вечерами такая тёплая, потому что, где-то там, утонуло солнце. Я помню, что он был в шортах небесного цвета и на руке был браслет, что-то вроде оберега. Я запомнил эти детали за наше мимолётное столкновение, чтобы потом искать его в огромной толпе лиц, и найти. Сказать о том, что ему ужасно не идут эти шорты, а ещё о том, что его глаза напоминают мне море, когда в нём тонет солнце. Чтобы ещё раз услышать голос, который напоминает пение сирены. А вы знаете, что для каждого человека голос его сирены звучит по-разному, но каждый тонущий моряк слышал его самым прекрасным? И со мной всё точно также, только тонул я не на корабле, а на маленьком хлипком плоту, который плавал в омуте его глаз. На закате, в ночь полнолуния. Я помню нашу первую ночь, после мучительного расставания, мне тогда поцелуи казались ожогами, примерно, третьей степени. Настолько внутри меня всё горело и кипело жгучим ядом ненависти к себе самому. Потому что, как выяснилось, молчание губит. Не так, что с одного маху, и тебя сломало пополам, как спичку. А так, что ты сгораешь в муках до самого конца, а потом, тебя раздувает ледяным ветром. Так, что хочется кричать во всё горло, а кричать уже некому, потому, что твоё молчание сожгло точно так же уже целую кучу таких спичек, а ты продолжал делать вид, что всё в порядке и тушил пожар керосином. Я помнил всё, и чудом уповал на то, что это будет длится вечность, ну или хотя был долгих лет сто пятьдесят. А что ещё мне остаётся, наша история только началась, а я уже ощущаю, кто всё утекает сквозь пальцы. Я делаю всё, но всё равно упускаю какую-то безумно важную деталь. Невозможно, поверьте мне, невозможно запомнить каждую мелочь в мимолётном мгновении. Ты не запомнишь цвет глаз перед тобой сидящего, но всегда будешь помнить красочное описание того, кто ждёт тебя сегодня вечером домой. Потому что для тебя это, как оказалось, очень важно. Ещё, ты будешь помнить, что в прошлый вторник его губы были вкуса горького кофе, потому, что это испортило ваш поцелуй. Мы не обязаны помнить мгновения и детали, но мы помним то, что считаем безумно важным в какой-то одной истории. Получалось так, что я губил, но кричал, что спасаю, а потом оглядывался назад туда, где тлеют уничтоженные мною мосты, между мной и реальностью, от которой бежал. И вот тогда, три с половиной месяца назад я перешёл последний, который вёл меня к Либерти и точно так же его сжёг. Как сотню других, без какого-либо сожаления. У меня сияли пламенем глаза, я держал его за руку и смотрел на то, как догорает моё прошлое, как к небу поднимается пепел и растворяется с первым порывом южного, тёплого ветра. Я улыбался, смотря на пшеничные развивающиеся на ветру волосы, потому что правильно только так, и никак иначе. Я, по правде говоря, считал, что заслужил. И счастье заслужил и полный дом и много всего остального в придачу. Что уж там говорить, я считал, что случайности не случайны и полностью верил в нашу с Либерти судьбу. Либерти любит мятные пряники, которые печёт моя бабушка. Он познакомился с ней две недели назад, когда мы вместе ездили в Берлин. Тогда же я познакомился с его младшим братом и его лучшим другом. Его брат — это полная противоположность, у него тёмные, почти чёрные волосы и глаза цвета, его любимого, тёмного горького кофе. И ещё он ниже Либерти почти на голову. Он младше на четыре года, но, когда я его увидел, мне хотелось отдать ему честь, на столько суровым выглядел этот парень. Зовут его, кстати, Николас. А его лучший друг — Элио, парнишка с тёмно-зелёными, почти болотными глазами и рыжими волосами, через чур весёлым мне показался. Постоянно рассказывал какие-то забавные истории из детства Либерти. Одну из них я очень хорошо запомнил. Либерти было лет десять-одиннадцать, и они, вместе с Элио ездили к его тёте, которая живёт в пригороде Берлина. У неё недалеко от дома было небольшое болото с кучей лягушек и ребята постоянно туда бегали, ловили их, издевались всячески, чем дети не занимаются. Они с Элио и двоюродным братом Либерти пошли к этому болоту. Ли заметил огромную жабу, которая сидела на кочке, почти в самой середине болота и решил, что достанет её, пройдя по таким же кочкам. Он почти дошёл до неё, а ребята решили пошутить и Элио выкрикнул, что сзади Либерти кто-то есть, он испугался, и свалился в болото. По колено в трясине с испуганными глазами, распугал всех лягушек, стоит, почти плачет. Еле выбрался оттуда. Тётя и ему и ребятам тогда нагоняй дала, и больше они к этому болоту не ходили. Я не знаю, почему мне больше всех запомнилась именно эта история. Элио и Либерти она казалась забавной, обычная детская история, почти у всех такие есть. А меня она как-то зацепила, ведь это могло обернуться несчастным случаем. Но я думаю так только сейчас, а ведь, будь я тогда на месте ребят, наверняка бы тоже так пошутил. Мы были в Берлине почти две недели, сначала у родителей Либерти, а потом у моей бабушки, которая не хотела отпускать Либерти. Она показывала ему мои детские игрушки, а я вспоминал детство и никогда ещё мне не было так тепло на душе. Бабушка даже нашла мой детский чепчик, совсем малюсенький, а Ли улыбнулся и сказал: «Когда у нас будет малыш я обязательно куплю ему такой же». Бабуля кормила нас пряниками и чаем, и рассказывала истории. Сказала, что обязательно пригласит как-нибудь родителей Либерти на ужин. Вы знаете, нет ничего приятнее тёплых вечеров в компании людей, которых ты любишь больше жизни. Я почти всё детство провёл у бабушки, не был у неё, наверно, с конца старшей школы, а когда я снова приехал к ней, уже с любимым человеком, эта встреча казалась мне куда более яркой. Я совсем не хотел покидать этот город, наполненный теплотой воспоминаний и возвращаться в Меерсбург, в котором я не так давно похоронил всё самое плохое в том числе, старого себя. Мы обязательно вернёмся сюда ещё и принесём с собой ещё немного воспоминаний. Чтобы Берлин тоже помнил о нас, как о части чего-то родного и яркого. Мы с Либерти каждый месяц двадцать второго числа проводим вместе, потому, что для нас обоих это безумно важно. Я никогда не оставлю наши прогулки по набережной, где мы встретились. Я отвёл туда Либерти однажды, на закате, перед ночью полнолуния и сказал: «Представь, сейчас вон оттуда, бежишь ты, а я спокойно иду здесь. Через десять секунд ты в меня врежешься, скажешь «извини» и убежишь дальше. А я останусь тут, стоять и думать о том, как мне встретить тебя снова, потому что я успел сойти с ума. После заката я напрочь забуду про полнолуние и пойду в кафе, буду пить зелёный чай с шиповником и вспоминать твой голос, твои глаза и глупые шорты». Он тогда обнимал меня и смотрел на луну, а я думал, как бы мне совсем не свихнуться, ведь я уже так близко. Мне не сравнить прибой с голубыми глазами, и берег песчаный с нежной кожей таких любимых рук. Но так хотелось попробовать нарисовать и передать картинку так, чтобы понятно было, как сильно я люблю такие катаклизмы, в виде шторма или молний ударяющих в скалу. И передать, как ненавижу когда плачет тот, чьи слёзы я себе никогда не прощу. Моя попытка оказалась тщетна, потому что то, как я мог рисовать глазами, не передаст художник на своём холсте, а для меня так просто сравнить закат с тонущим солнцем и катаклизмы со слезами. Я мог бы вечно любоваться морем, пока оно не познакомило меня с тем, в ком это море потонуло раз и навсегда. Я был потерянным в себе и в этом огромном мире, человеком. Но стоило произойти одному столкновению, как первый кирпичик одного из нескольких сотен мостов упас и разбился на части. Именно этот момент именовался «началом». Большим началом одной крохотной истории любви. Вас когда-нибудь окунали в ледяную воду головой со словами: «Одумайся и посмотри, что ты делаешь, ты почти разрушил себя!». Нет? А я именно так могу описать появление Либерти в моей жизни. Он привёл меня, почти мёртвого внутри, на тот момент, в чувства. Именно он был тем, кто бил меня пощёчинами, приводя в сознание. Именно он подарил мне надежду. Я видел в нём спасение. И ещё множество всего. Я бы, наверно, никогда не смог описать того, что я чувствую в действительности, потому что есть такие вещи, которые почти невозможно передать словами так, чтобы это было достаточно понятно. И моя любовь — одна из них. А он говорит просто: «Ты, как игрушечный человечек, бегаешь, улыбаешься постоянно, говоришь люблю-люблю-люблю и всё тут». Либерти не такой, он сдержанный, строгий. Нежный, невероятный. Такой, как-будто специально для меня, чтобы одним взглядом усмирить мою активность, но никогда этого не делает. Никогда не говорит: «прекрати», «перестань», «не делай так». Он смотрит на меня и говорит: «Я бы никогда не подумал, что ты можешь быть таким активным, когда я тебя встретил, думал, что из тебя, наоборот, никаких эмоций не выбьешь». А я думаю об одном: «Это ты, это всё — твоих рук дело». Когда во мне горели мосты, у него взрывались салюты и я смотрел на то, как красиво в разные стороны разлетаются искры, и больше никогда не оглядывался назад. Чтобы забыть этот чёрный пепел и заживо похороненную там жизнь. «Мне от случайного прохожего до твоего любовника одно лишь глупое столкновение на пляже. А что потом? Я помню, ты мне говорил: «Дальше — наша вечная любовь». Как в одном из огромного количества романов про любовь с первого взгляда. Диггори, а ты помнишь, что всё это сказки и глупый обман? Не бывает вечной любви, не бывает красивых историй. Я тебе про одно, ну, а ты всё заладил: «У нас будет так, по другому не может, ты видишь? Я тебя сейчас люблю, ты слышишь, как сердце стучит, в унисон твоему. Разве это похоже на глупый роман?». Видишь, я совсем как и ты, всё запомнил и сейчас тебе пишу, чтобы сказать, что я ещё немного больше сейчас тебя люблю. Поверить не сможешь, но оказывается всё правда. И любовь, и наша вечность, и случайности, и судьба. И твоё сердцебиение, что в унисон моему. Если стучит, значит любишь, моё тоже стучит, даже тут, значит, я тоже люблю. И сейчас, когда мой пульс в два раза чаще, я люблю тебя чуть-чуть сильнее, чем пару минут назад. Мне этой ночью снились поцелуи и твои сильные крепкие руки. Мне этой ночью снился ты, твоя любовь и я там был безумно счастлив. Я постоянно счастлив там, где ты. Я вот только никак не пойму одного, почему я тогда не остался, не замер, будто бы прикопал к тому горячему песку, когда на секунду заглянул в твои глаза и там пропал. Почему тогда сбежал, как будто бы я испугался? И всё-таки вернулся, когда понял, что совсем не потерялся, я тогда нашёл свой дом, я должен был туда вернутся, когда понял, что готов. И я вернулся. Мне было дано одно мгновенье, чтобы понять, что я влюбился, чтобы сбежать — ещё пара секунд. Чтобы вернутся — множество часов. Ты знаешь, если в тебя ещё влюбляться, то я бы точно повторил этот момент опять, и снова бы сбежал, и ещё сотню раз вернулся, чтобы точно знать, что ты точно так же как и я, тогда, потерялся», — он мне это письмо написал, когда уезжал в Берлин без меня. И я помню его наизусть. Столько раз перечитывал, что запомнил его. Оно лежит в аккуратно распечатанном конверте, с маркой, на котором море и закат. Потом, когда приехал рассказывал, что в тот момент он по мне безумно тосковал, поэтому писал это письмо. А мне хотелось лезть на стену, потому что я рыдал, каждый раз, когда читал это письмо и думал, как же сильно я его люблю. Я разрисую разными кистями каждое мгновение в цветах твоих глаз, волос и цвета кожи. Изображу красивый закат, прибой и злобный шторм. Чтобы запомнить то мгновение, в котором я назвал тебя любовью, а не случайным прохожим. Я бы раздал каждому человеку на этой планете листочек с твои портретом, а внизу написал: «Запомните его пожалуйста и верните мне, если я вдруг потеряю». Я иногда думаю о том, что быть могло бы, если бы я тебя тогда не заметил, если бы не посмотрел тебе в глаза и не услышал извинений? Или, если бы ты оказался чуточку внимательнее и вовсе в меня не врезался, а просто пробежал бы мимо, и мы больше никогда не встретились. Ты бы так и остался случайным прохожим. Я бы просто смотрел на закат и не сравнивал с твоими глазами, я бы не запоминал моментов и деталей, я не стал бы сжигать мосты и смотреть на салюты твоей души. Ещё два дня и я бы точно спрыгнул с крыши, не будь мне жизнь так дорога, не знай я, что где-то там ты ждёшь и точно ищешь меня. И я бы потерялся в бесконечной безупречности лиц, так и не найдя то самое — твоё. Вот так закончится могло. И всё же, как я рад, что этого всего не произошло. Возможно, так и есть где-то в одной из сотни вселенных. Там мы — случайные прохожие, не помнящие лиц друг друга и сгоревшие до тла. Четыре месяца. Сегодня наша маленькая дата. За окном теплый ветер и яркое солнце, и этот день, как и все другие мы проведём вдвоём, чтобы создать ещё одно воспоминание, ещё одно мгновение, которое станет частью нашей истории.