Я устал от всех вас без исключения

Мидория с Тодороки несутся по городу, оба заливаясь слезами. Они буквально расталкивают всех на своём пути, и даже Изуку не обращает на это внимания. До них минут 30 назад дошла весть о том, что Бакуго в больнице. Особых подробностей им не сказали, но чувство липкого страха заставляло бежать без передышек даже такого слабого омегу, как Изуку. Наконец, перед ними появляется заветное здание. И уже в полуобморочном состоянии из-за непрерывного долгого бега парни вваливаются внутрь, бросаясь к регистратуре. — Гд-он. Где… он.? — хрипит, запыхавшись, Тодороки. Изуку вовсе сползает на корточки, с кашлем вдыхая воздух, который проходит по зудящему от глубоких вдохов холодного воздуха горлу, попадая в не менее раздражённые лёгкие. — Молодой человек, встаньте в очередь. — ворчит администраторша, копаясь в бумажках. — Где Ба-акуго Катсуки?! — снова повторяет альфа, уже внятнее. — Тц. — женщина закатывает глаза и что-то вбивает в компьютере. — он сейчас на операции, она ещё долго будет длиться. Он вам не сказал? Такую операцию никто и никогда не проводил, а опыт — сын ошибок трудных. Скорее всего этот опыт будет неудачным, мне жаль, но не задерживайте людей. А парни так и застывают как вкопанные. И, казалось бы, все слёзы по дороге выплакали, а, оказывается, нет. Они разузнали где оперируется альфа, и сквозь долгие упрашивания врачей попали в коридор, где находится палата Бакуго. В операционную их, конечно, никто не пустил, там и без этого всё сложно. И у ребят уже нет сил причитать. И они даже не злятся на Катсуки за его враньё, лишь сидят в апатии, коря себя за то, что позволили парню довести себя до такого. Час сидят, два сидят, и уже теряют счёт времени, как вдруг дверь открывается и на какой-то кушетке на колёсиках в палату ввозят их колючку. — Бакуго! И оба бросаются к нему, и наверняка бы задавили его, но врачи вовремя преграждают им путь. Никто не разговаривает с посетителями, все торопятся скорее доставить Бакуго в палату. Когда все аппараты к нему подключены, то врачи наконец обращают внимание на пришедших. — Ему нужен покой. Идите, ребятки, домой. Честно, человек вряд-ли очнётся после такой операции, вы зря теряете время. — Но ведь есть шанс? — дрожащим от паники голосом спрашивает Тодороки. — Есть, но небольшой. Бакуго-сан должен отойти от наркоза завтра утром. Если этого не произойдёт — значит он впал в кому. Тогда его будет невозможно пробудить. — Но ведь люди выживают после комы… — шепчет Изуку, стеклянными глазами смотря в пустоту. — Да, но его болезнь можно вылечить, только если он в сознании. В противном случае он скончается через пару недель. Врачи уходят, а Тодороки с Мидорией остаются и с немой паникой смотрят на так непривычно умиротворённое лицо Катсуки. А вокруг чего только нет: и аппарат искусственного вентиляции легких, и кардиомонитор, и мочевой катетер, и ещё куча всего непонятного. — он же очнётся, да? — с содроганием спрашивает Изуку, и понимает, что не хочет знать ответ. — Он должен очнуться! — рявкает Тодороки, закусывая губу. — Должен, слышишь?! — и непонятно к кому он обращается, к себе, Мидории, или Бакуго. — Должен… — Кашель же тебя не сломит, сам говорил… — с глухим рыданием Тодороки утыкается лицом в плечо альфы. — Ты же обещал, Катсуки, что сильным будешь, Катсуки, ну не бросай ты нас, Катсуки… Дыхание больного становится рваным и скомканным, будто он сейчас задохнётся, параллельно пищит какой-то аппарат, поддавая страху. Они сидят с ним весь оставшийся день, а потом врачи пытаются их выгнать, но, прибегнув к связи с отцом, Тодороки смог получить разрешение на проведение здесь ночи. И обоих совершенно не смущают слова о том, что пациент, скорее всего, впал в кому, оба сидят всю ночь с ним, не сомкнув глаз, наблюдая за едва вздымающейся грудью. — Как думаешь, почему он нам не рассказал? — спрашивает Изуку, когда они окончательно привыкают к этому чувству безнадёжности. — Катсуки не любит, когда другие видят его слабость. Он гордый и глупый, всегда таким был. — Думаешь, причина только в этом? — Изуку с сомнением смотрит на Бакуго. — Думаешь, он из-за гордости себя погубил? — Я не знаю. Не хочу об этом думать. — Я тоже. Я хочу только чтобы он очнулся… И снова час сидят, два сидят, три. Время тянется бесконечно долго, а адреналин в крови стал потухать, обоих заклонило в сон. Но они не обращают внимания на сонливость, она сейчас кажется такой незначительной, что парни даже не зевают, испепеляя Бакуго взглядами, ожидая, что вот-вот он очнётся. — Знаешь, когда ты лежал в своей недокоме, врачи сказали, что ускорить твоё выздоравливание можно разговорами. Поэтому мы приходили к тебе раз в пару дней и говорили с тобой. — Правда? — срывающимся хрипом спрашивает омега, жмурясь, кусая губу. Катсуки, оказывается, раз за разом вместе с Тодороки тратил своё личное время и говорил с ним, а Изуку в благодарность позволил ему довести себя до смерти. Парни просидели всю ночь не сомкнув глаз, разговаривая с Бакуго, а потом весь следующий день тоже не отходили от кровати, но альфа так и не очнулся. Сил плакать ни у кого не осталось, разговаривать тоже. Поэтому друзья просто сидели в прострации на кушетке, которая стоит недалеко от кровати Катсуки. . — Вы здесь снова всю ночь просидели? — в палату заходит врач, а потом, не получив ответа, направляется к больному. Он проверяет какие-то аппараты, светит Бакуго в глаз фонариком, нажимает на мочку уха. У того от этого подрагивают мышцы лица. — уже столько времени прошло, пора бы ему просыпаться. Да и рефлексы у него работают. Не все, правда. Но, к большому удивлению, надежда есть. Сейчас всё зависит только от его организма и силы духа. И от того хочет ли он вообще возвращаться в этот мир. — Это как понимать? — омега склоняет голову на бок. — Ну, держит ли его здесь что-то? Может, ему что смерть, что жизнь — безразлично? В таком случае организм даже не пытается перестроиться, и человек умирает. — А что с ним вообще случилось? — А вы не знаете? Я думаю, если он захочет, сам вам расскажет. — А как он расскажет, если не очнётся? — у Изуку в горле застрял очередной здоровенный ком. Но врач лишь пожимает плечами и уходит. После доктора и медсёстры периодически заходят, проверяют приборы, но никаких вердиктов не выносят, просто переговариваются о чём-то между собой. Наступает следующая ночь, парни снова остаются. Тодороки на работе готовы прибить за его отсутствие, но Шото и не вспомнил об этом. А потом адреналин в крови окончательно потухает, бессонная ночь даёт о себе знать. Сначала посетители активно сопротивляются, но потом сдаются. Так как лечь к Бакуго они не могут, приходится лечь на кушетку, что стоит неподалёку. Изуку ложится, прижавшись к стенке, а Тодороки с краю. И двуликий больше не может смотреть на своего альфу, поэтому отворачивается, поворачиваясь к Изуку лицом, и начинает смотреть своими опухшими красными гетерохромными глазами в такие же измученные слезами изумрудные глаза Мидории.

***

Они просыпаются следующим днём с тяжёлой болящей от этих истерик головой, но всё равно возвращаются на свой пост. И понятно уже, что надеяться не на что. Бакуго должен был очнуться и отойти от наркоза ещё вчера. Но он продолжает лежать словно мёртвый. — Он же не мог… — шепчет наконец Изуку. — Не мог, да? — Врачи не утрверждали, что он в коме. — замечает двуликий. — Но они сказали… И вдруг оба замерли, в немом ступоре глядя, как у Катсуки подрагивают веки, будто он пытается их открыть. — Катсуки… — Бакуго… Они сидят, замерев, как глупые смотрят на альфу, не верят своим глазам. А потом резко кидаются в его объятия. Шото под недовольное кряхтение Катсуки начинает расцеловывать его лицо, а Изуку просто жмётся к его груди, скуля от счастья. — Вы чё? — слабо выдаёт тот спустя какое-то время, не имея сил даже голову поднять. Но те не могут ответить физически, снова ревут, но уже без слёз — всё выплакали, а успокоиться не могут.