Безназвание

— Привет, Чимми, — осипшим от долгих лет курения голосом говорит Ванда и указывает на плетёную табуретку напротив. — Присаживайся. Чимин хмурится, пока она встаёт с коврика для йоги и пересаживается в жирное, складчатое кожаное кресло. Хочет спросить, но Ванда перебивает: — Анализы ни к чёрту. Пора подумать о здоровье, — она делает затяжку, закидывает ноги на стол и откладывает вейп в сторону, — в том числе и ментальном. Уже конец смены; за жалюзи розовость утреннего неба и магистральная пыль тают под злым взглядом проснувшегося солнца. Два года успели изменить её кабинет — и Чимин слишком хорошо помнит свой первый визит сюда. Определённо здесь прибавилось денег и возраста: сейчас с пола на стены переходят вычурные ковры азиатского орнамента; рядом с кальяном с мундштуками из серебра сидит позолоченный Будда, вместе со всеми вдыхающий воздушную пряность фимиама. — Почему позвала сюда? — интересуется Чимин. Ванда любит находить его исключительно в служебном помещении, садиться рядом с ним на скамейку и вести бессмысленные, но необходимые для существования разговоры. — И что за тревоги с ментальным здоровьем? Я надеюсь, у тебя крайне хорошие новости, которыми ты хочешь со мной поделиться. Она понуро мотает головой и приглаживает свои сожжённые краской жёлтые волосы. — Два года назад, — сипит, — ты пришёл сюда устраиваться на работу. Я тогда только ушла с панели. Помню, у меня в первый день жутко болела задница, — она смеётся. — И ты был без документов, но кого это волновало?.. Несуществующий работник, никаких налогов, страховок и больничных. — Да… Время тогда было для всех не очень, — кивает Чимин, отводя взгляд. — Я поправлю, — возражает Ванда, — не очень было для нашей категории людей. Все граждане спокойно работали, пили кофе и заводили семьи, пока в нашем мире менялись верхушки. Вспомни, скольких убили или упекли за решётку. Я всё еще перед сном представляю, как меня пускают по кругу, а потом вспарывают живот и вырезают матку, — она стучит пальцами по столу. Нервничает, разворошив прошлое. — Всех тогда подчистили. Много секунд подряд они молчат, вспоминая о крови на каблуках безымянных убитых шлюх. — Так вот, о ментальном здоровье… — продолжает она. — Тебе приходилось читать Данте? — В реабилитации почитывал много разных книг, — настороженно пожимает плечами Чимин. — Это место, «Третий круг», — мой непорочно зачатый ребёнок, моя душа. Жаль, и оно сгнило от непогоды внешней среды, — вздыхает. — Я предрекла ему эту участь, конечно же. В «Божественной комедии» третий круг ада — вечно поднятый бокал, обглоданные души, распахнутые рты… Чревоугодие, короче, — она разворачивается на кресле спиной к Чимину и глазами жжёт потолок. — Я физически ощущаю, как мы все здесь гниём под дождём и солнцем. Это наше наказание, наше бремя… Не твоё, Чимми, — шепчет. — Ты не обязан нести этот крест. Я хочу… — Нет, — он встаёт с табуретки, и его пронимает тремор. — Если ты хочешь так сказать мне… Я не уйду никуда, хорошо? Сознание мутнело от расстройства и рисовало ему чёрноглазого Цербера в объятиях огненных полушарий, воющего на порок его тухлой душонки. — Мне негде больше… Меня никуда с такой наркологической историей не возьмут… — шепчет Чимин, глядя ей в глаза. Ванда поднимается с кресла и вдруг задорно вздыхает. Подходит почти в плотную, бренча металлическими кольцами-браслетами на руках. — Хочешь жить — умей крутиться. Тебе везде будет лучше, чем здесь, можешь мне поверить на слово, — хлопает его по щеке и больно задевает кожу кольцом. Ему скрутило нервные окончания, как под местной анестезией. — Сейчас опять начинаются волнения наверху, и улицы паникуют. Я не могу позволить тебе сдохнуть в каких-нибудь тупых разборках, которые — Ванда пожимает плечами, — могут здесь начаться в любой момент. Она подходит к столу, отпирает ключиком на цепочке ящик и достает тонкую длинную сигарету. Подносит к онемевшему рту. — В одной сигарете примерно семь миллиграмм никотина, — дрожащим голосом говорит Чимин. — В кровь попадает четыре. По твоим сосудам течёт яд, твоё сердце качает отравленную мерзость. И это твой выбор, бесконечно, замечу, добровольный. А я хочу здесь. Остаться. Ванда хмыкает и со злостью пихает сигарету в карман его брюк. Достаёт вейп и машет им: — Видишь, я работаю над этим. Но, блин, непросто это, — вздыхает. — Я же сказала, что хочу поправить здоровье. А умереть от угрызений совести точно не в моих планах, так что… — Боже… — острый от ладана воздух сжимает лёгкие. — Ты уволен. И чтобы больше я тебя здесь не видела!

###

Пальцы не слушаются совсем — и отнюдь не понятна причина. Просто он брошенным псом скулит на луну-предательницу, усталую и покорную. Она уходит, тоже за ночь отработав своё, но ей гарантировано место на небе завтра, и это вызывает ряд вопросов к справедливости мироздания. — Не грузись, — гудит Хеджин где-то слева. — Всё пройдет, и это тоже. Чимин всё еще пытается набрать какой-то номер на телефоне; отвлекается на мгновение, чтобы безразлично посмотреть вдаль на старое битое шоссе. Ему претят разговоры и взгляды в свою сторону, он бы хотел вместе с пылью лечь на дорогу и не жить больше. — Ты опять вся в синяках, — невольно замечает. Переводит взгляд на её угловатые синие колени и сравнивает со своей пожелтевшей лодыжкой. — Издержки профессии, — отвечает её сухой рот. Она роняет вздох, и тот улетает с сигаретным дымом, позабыв свою печальную истину. Чимин переступает с ноги на ногу, подпирает спиной кирпичную стену бывшего места работы и шепчет: — Иди без меня сегодня. Я пойду тратить свою печаль где-нибудь в другом месте. И она уходит, ничего не ответив, ничего не почувствовав. В копилке их отношений минус одна социальная роль — они не коллеги больше. Его теперь ни с кем не связывает узел общей профессиональной деятельности, ни с кем не делит он тупое начальство и депривацию свободы. Харакири тоже ничего ему не сказал, лишь сжал свои тощие губы в кожаную нить, отвернувшись: он переживёт, у него клиенты. Чимину до улыбки грустно, потому что, похоже, его отсутствие не фатально для каждого отдельно взятого… Мама без него существует, и отец тоже; значит, и он сам без себя проживёт, протащит свою плоть по старому битому шоссе жизни. У этого мира нет недостатка Пак Чимина, и похоже никогда не будет. Он наконец набирает злосчастный номер, свой телефон спасения, и отправляется в прогулку вдоль бегущей асфальтной ленты. По ту сторону гудки слишком громкие, совсем не интимные для разговоров по душам. «Алло?». — Привет, Тэхён. Мне конец, — дышит в трубку. «О, это ты, сеульская королева драмы? — ржут на том конце. — На моей памяти тебе приходил конец минимум десять раз». — Нет, правда, сейчас очень нехорошо вышло, — оправдывается Чимин, пиная бутылку, валяющуюся на обочине, — Меня с работы попёрли. «Боже, конец света, вызывайте батюшку! — раздражается Тэхён. — Зачем заставлять меня волноваться из-за какой-то чепухи?!». — Совсем не чепуха, — обиженно тараторит, — без документов меня не возьмут на хорошие деньги… До конца месяца пять дней, считай, я остался без места жительства и средств к существованию. «А это твои проблемы, грёбаный наркоша, — слышится смешок в его голосе, — потому что надо расставлять приоритеты — дурь или крыша и кусок хлеба. Ты, чёрт возьми, свой главный враг». Чимин молчит укоризненно, ведь это его болевая точка, после нажатия на которую жалость с виной растут по экспоненте. Он решает перемолчать свою гордость, скулит в трубку: — Пусти к себе. Пожить, — и глаза опять на мокром месте, — пока я что-нибудь не придумаю. «Не могу. Я в Японии». — Придурок! — кричит на всю тяжеловесную мёртвую тишину трассы. — Не хотел меня предупредить? Мне куда теперь?! Без тебя. «Так вышло, — серьёзнее добавляет Тэхён, — я сам не планировал. Раньше сказать не мог». Волнение накладывается на тревогу, из них вычитается злость, что приводит к дрожи голосовых связок: — В какое дерьмо ты опять вляпался? Всё будет… в порядке? «Чимин, я самая живучая сука на этой планете, — рычит. — После тебя, конечно. Приеду обратно в Сеул и надеру тебе задницу. Так что, ты это… — Тэхён смягчается, — не выдумывай себе проблем». — Хорошо, — шмыгает носом. — Хорошо. Ты приедешь, и мы вместе всё разрулим. «Береги себя». Чимин сбрасывает, чтобы там, далеко в Японии, за другим меридианом, не услышали маленькую смерть человека, по автостраде идущего в никуда.

###

Он шёл ровной, лишённой смысла и назначения походкой, а глаза его искали ближайший пункт продажи продовольствия. Не хотелось огромных торговых центров, не хотелось гастрономов и гипермаркетов, орущих вывесок, неоново-кислотного безобразия консьюмеризма. Чимин с облегчением заходит в подвальное помещение, выдававшее себя лишь скудным белёсым оконным светом и обещавшее круглосуточную непрерывность работы, чтобы выбрать себе отраву и подобрать бутылку с неброской этикеткой, в которую собирается сливать печаль. Ходит среди редких полок, заглядывает в стеклянную витрину, одну на весь магазин; и слышит, как хлопает дверь, пропуская ещё одного посетителя. Наверняка, пропащий, плохой человек, наверняка, даже хуже его самого, ведь в преддверии рассвета примерные граждане не ищут случайных встреч в подвальных помещениях. И Чимин бессовестно негодует — ему обидно за ту разрушенную интимность своего продуктового одиночества; распространявшиеся на кассиршу двойные стандарты так же бессовестно игнорируются. Пострадать честному человеку и здесь не дают! — Боже, как мне плохо, как мне плохо!.. И даже моего любимого вкуса здесь нет, — ворчит он. Решает, что посторонний был прислан в качестве открытого осуждения его намерения повысить градус принимаемых жидкостей, а потому берёт какую-то пустяковую, наверняка вредную для желудка пищу. Идёт на кассу, готовясь расплатиться последними деньгами и стать для мира малозначительным в силу утраты своей покупательной способности. Удивительно, но загадочный посетитель в чёрном пальто со какой-то бутылкой вина уже опередил его. — Мне еще сигареты, пожалуйста, — добавляет тот, доставая портмоне, — Camel, если есть. Чимин хмыкает про себя, отмечая, что Ванда тоже курит эту марку. И вправду он, что ли, плохой человек? — Нет, — скрипит кассирша, — сигарет сегодня. Вообще никаких. Переучёт у нас. Гражданин вздыхает слишком тихо, но заметно уныло. И пальто у него, видите ли, чёрное… Тогда Чимин бойко выкладывает свои потенциальные покупки, ждёт, стучит ногой по полу; жужжит люминесцентная лампа над головой. Прикладывает карту к терминалу, чтобы услышать, как под стать лампе жужжит кассирша: — Недостаточно средств, — без сочувствия и без осуждения. «Да, — думает Чимин, — и еще много чего у меня в жизни недостаточно. Но это, похоже, определяющий бытие недостаток». Он набирает полную грудь подвального воздуха, чтобы сказать что-то, и наверняка жизнеутверждающее, такое, что разрядит обстановку, и кассирша умрёт на рабочем месте от беззвучного смеха, но… — Ничего страшного. Я оплачу, — шелестит незнакомец. — Спасибо… Я просто наличными, обычно… Забыл сегодня, вот, — начинает оправдываться Чимин. — Ничего страшного, — повторяет незнакомец, и взгляд у него нежный, ласкающий, наполненный любовью к ближнему своему. Сколько утешения греет его голос, сколько немой, неслышимой заботы обнаруживает Чимин, пока тот прикладывает свою черную карту с золотыми буквами. Он уходит, расплатившись, а Чимин всё кланяется ему вслед. Когда дверь захлопывается, ничего не остаётся в магазине, кроме обездоленного ночного равнодушия кассирши. Чимин бежит по лестницам, наверх, чтобы догнать вздымающиеся полы чёрного пальто. — Постойте! Я наврал, всё не так!.. У меня ни гроша, — пытается отдышаться он, упираясь в колени. — Ни гроша за душой! Простите. Незнакомец оборачивается, и почему-то морщатся его брови. Он останавливается, будто ожидая чего-то. Чимин хлопает в панике себя по карманам, выуживает помятую сигарету и дрожащими руками тянет её человеку в чёрном. — Вот, возьмите, пожалуйста, — хрипит, — только у меня прикурить нечем. Человек удивлённо смотрит на протянутую руку, но с благодарным взглядом берёт подношение и вертит его в пальцах. Они стоят вдвоём, совсем рядом, на тротуаре с разбитым бордюром; ночь робеет, и утро вынашивает в себе тепло предстоящих суток. Зажигалка какая-то непростая у незнакомца — хроматическим блеском переливается под уличным фонарём, рисует на себе розовато-оранжевый проблеск посветлевшего неба. Он шумно затягивается, и разглаживается его угрюмый лоб, подрагивают тёмные ресницы. — Вы выглядите неприлично усталым, — апатично замечает Чимин, смотря в беззвёздную темень. — Нельзя так просто ходить по улицам. Задаётся обществу неверный темп и директории на жизнь. — И что ты мне можешь посоветовать? — улыбается человек, обнажая дёсны с аккуратными зубами и стряхивая пепел. — Не знаю… Галстук можно расслабить, например, — будто бы со знанием дела шепчет Чимин. — Понимаете, жить в несвободе совсем несладко. Надо иногда делать глоток свежего воздуха, с тем чтобы вновь окунуться в неминуемую рутину. Согласно кивает незнакомец, опускает и отворачивает голову, пытаясь скрыть ещё одну довольную улыбку, но Чимина не проведёшь, он в лунном свете видит подрагивающие скулы человека в чёрном. — Я вот, например, — выпячивает грудь колесом, — сейчас абсолютно независим. Без работы и денег, пустых социальных связей, теперь меня ничего в этом мире не обременяет. Сво-бо-да, — бодро-печально и по слогам выдыхает Чимин. — И ты рад? Свободе, — заинтересованно спрашивает гражданин, но так и не смотрит в глаза, — Ты нашёл в ней… новый уровень комфорта? Чимин смеётся, задыхаясь; подкашиваются коленки. Растворяется под воздействием агрессивной среды в его сознании и порошковая женщина, и Нуль, и Харакири… Спазм неприязни, досады, скорби сжимает голову. Он ни с валютой, ни без не был свободен. Никто из них. — Шутки это всё… Нет свободы, — вздыхает. — Мифический зверёк. Она где-то бегает, о ней говорят, но никто не видел вживую. Хладнокровно незнакомец пожимает плечами. — С рождения и до смерти, — продолжает Чимин, — ты стремишься её обрести, схватить за хвост, привязать к себе… А она убегает. Всё дальше и дальше, пока ты путаешься в ответственностях, обязательствах, людях… В гробу и то лежишь в деревянной коробке метр на два. Даже, может, не по своей воле. В луже под ногой плавают размякшие бычки и фантики от конфет; он носком кеда водит по ней, мешая грязь. Опять стоит посреди улицы Безназвания, опять с кем-то пришлым, и говорит бессвязную, никчёмную, полоумную бессмыслицу отчаявшегося. Его единственный шанс на спасение — найти понимание в чужих глазах, и чтобы сказали, что — да, есть резон говорить эти вещи, есть резон думать о них, и есть во всём этом дыме и мраке улиц скрытая истина, до которой тянуться всю жизнь — всё равно не дотянешься. Чимин собирается уходить, на прощание пнув уже докуренную сигарету и размазав слёзы по щекам, но незнакомец кладёт свои тонкие белые пальцы ему на плечо. — Я хочу предложить тебе… — Что? — с надеждой в голосе. — Работу, — неожиданно смотрит в глаза ему человек. — А, это… Да. Конечно. Я буду рад работе, — как болванчик кивает Чимин. — Вы, только… Не пейте так сразу, — он бросает взгляд на бутылку красного в руках человека, — никотин уменьшает ответ мозга на алкоголь и приводит к увеличению дозы. — Буду знать, — отвечает тот, расслабляя галстук на шее. Ещё раз улыбается и говорит: — Записывай номер.