Безназвание

Раздражается смиренная тишина повторным звонком: — Алло? Ну, ну что тебе ещё надо?.. «Машина! — вскрикивает Тэхён, — На машине-то он какой уехал?» Чимин слишком быстро для спокойного обстоятельства мыслей размешивает ложкой в тарелке симпатично пахнущую овсянку с сахаром из одноразового пакетика. — Не знаю, боже, не знаю! Я в машинах разбираюсь хуже, чем ты в английском алфавите, — бубнит в трубку, зажав её у уха плечом и перекочёвывая за стол. «Да как не знаешь-то! Марка какая?» — визгливо возмущается новоявленный житель японского государства. — Ну… Я плохо видел в темноте, — трёт Чимин затылок мягких волос. — Значок там такой был — крылья распахнутые и буква посередине. В гости по-осеннему склизкий зяблый ветер заходит в приоткрытое окно кухни — Чимин заворачивается сильнее в свой тоскливо тоненький, вафельный халат. На проводе молчат, и это, очевидно, плохой знак. «Б-бентли, что ли?.. — растерял всю обнаглевшую уверенность. — Ты теперь что, большим человеком станешь, Чимини? — трогательно всхлипывает Тэхён». Вдруг застучало под рёбрами злое раздражение на эту обеспокоенность финансовым положением незнакомца, с чужих слов уже взявшим Чимина под свою сентиментальную опеку и подарившим ему теплоту счастья безбедной жизни, ведь ему притёрлось монументальное утверждение о детерминизме, о своей нищей, полной мучных крошек судьбе, простой и покладистой, и идущей ровно по прямой линейной функции бытия. Не было надобности в Бентли с мягкими сидениями — он изредка ездил в длинном, бездушном, металлическом, как винтовая свая, вагоне сеульского метро; не было надобности в стороннем попечительстве — он решительно много лет назад признал этот метод существования недействительным. Как объяснить это человеку на проводе? Как хоть кому-нибудь объяснить? — Проехали, — с набитым ртом говорит Чимин. В кухню наведывается мистер Хан с Муной, прячущейся за стрелками его штанов. — Всё, пока, созвонимся потом. Не засматривайся слишком долго на красное японское солнце и не забывай о том, что обещал вернуться. Тэхён кладёт трубку. Вызов завершён.

###

— Ах, нет, я в машинах — первоклассный профессионал, — исповедуется мужчина и макает чайный пакетик в кипяток кружки со сколом, — могу сказать сразу: человек ездит на дорогой машине, если в нём есть толк. Он же заработал, правильно? Руками, мозгами, задом — а может воровством, что, кстати, даже лучше неискренности, — мистер Хан дует на ржавого цвета подслащенную воду, отхлёбывает со вкусом. — Это я прочитал. Где-то. — М-м… — односложно критикует Муна, занятая упаковкой несвежего мармелада. — Так вот, я о чём… — стучит губами по зубам его голос, а слух Чимина становится селективным, и звуки капиталистических изречений мистера Хана перестают давить на сознание. — Нравятся тебе мармеладки? Вкусные? — с чувством интересуется. Он вспоминает события сегодняшнего розового утра и интерес незнакомца к его мыслям-экспрессиям — ему делается сразу приятно. Принимает решение интересоваться людьми больше. Муна возится с двумя мармеладными динозаврами, прилипшими друг к другу желатиновыми хвостами, и щебечет: — Ага. Я недавно такие же отобрала у одного засранца. — Муна! Ну как так можно?.. — гладит её по голове. Она улыбается во весь свой широкий рот, полный молочных зубов c с красной мармеладной каймой, от которой они будут ныть и скрипеть. — Не только можно, Чимин, но и нужно! Когда у кого-то нет — надо делиться. Кто не хочет делиться — к тому применяй силу! — Да уж, детка, тебе бы сейчас идти и строить социализм на детских площадках. Но наш мир, — мотает головой в отрицании, — устроен иначе. — Пусть. Я с этим несогласна, — хохочет Муна, жуя сахарные, тягучие мармеладки и выпрыгивает из-за стола. — Всё, старики! Я гулять, — она громко хлопает входной дверью и исчезает в детской радости наступившего дня. — Я тоже… пойду, — надевает Чимин тапочки, споласкивает ледяной водой свою пластиковую миску. Мистер Хан остаётся; покачивается его безразмерная, щекастая голова, отмеряя градус здравомыслия нынешнего своего положения; качается этот маятник, а значит продолжается жизнь в странных, чуждых людям склепах костяной коробки — бегут там мысли, высевая разумность.

###

Пять дней — и расстались люди с плаксивым августом, комариным писком, спелым, сочным инжиром и ежевикой. Долго прощались всем гошивоном или встречали уже наступившую осень — все плохо помнят подробности и детали, ведь душная влажность, опьянённая выдохами, и напитанный дым редкой еды разбавляли сознательную деятельность. Хосок хрустел чипсами, мазал жирными пальцами по салфеткам, закусывал напитками, что уже не казалось странностью, а принималось как данное и неизменное. Он приволок тогда, кажется, что-то из почти просрочки, и все набили свои тощие, худые животы, молча и растеряв всю гордость. Так закончилось их лето, одно на весь этаж; никто не грустил по уже оторванному листу календаря. Зато Чимин грустил часто и долго о работе, но без слёз в дневное время суток, потому что спал. Обещал себе давно, тысячу бедных лет назад, что никогда не залезет в долговую яму — и вот, смотрите-ка, ещё сам себе её и вырыл, с песней спустился, а выбраться не хватает ни росту, ни стремления. Он занял у Харакири, занял у своего дилера Куки — и оплатил аренду на первый осенний месяц, оставшись без копейки на остальные факторы сытой жизни. А есть хотелось, и жить хотелось без прилипшего к позвоночнику желудка, и вообще радоваться дню грядущему, а не окончанию текущего. Это натолкнуло его на звонок своему ночному приятелю. Чимин не переживал: ситуация близкая к безвыходной, что есть гарант к фаталистическому спокойствию. — Алло? Здравствуйте. Это Чимин… то есть, тот парень из подвальчика, — начало суровое, почти брутальное. «Ах? — сонный голос шуршит, — Да-да, кажется, вспомнил. Совсем из головы выпало позвонить…» — Ничего страшного, — прячет в голосе улыбку Чимин, возвращая незнакомцу его же слова, — к моему несчастью, я всё так же вакантен. И готов выслушать любое ваше предложение. «Неудобно как-то по телефону решать эти дела, — сомневается незнакомец. — Давай договоримся о встрече и там обсудим». — Хорошо. Вы бы хотели встретиться на нейтральной территории? В неформальной или формальной обстановке?.. «Нет, — перебивает голос. — Ничего претенциозного. Я предлагаю у меня дома поговорить». — Забились, — радуется Чимин безмятежно, энергично подскакивая на жёстком матрасе и неожиданно смущаясь: — Договорились, я имел ввиду. Через мучительные три минуты чужых мыслей и расчётов ему смской приходит адрес и время: одной строкой, без запятых, восклицательных знаков и многоточий; можно установить с минимальной погрешностью, что этот человек редко нанимает людей и принципе с ними общается. Радует ли это Чимина? Безусловно. Он редкостно обаятелен, особенно в случае первых знакомств. Или они уже знакомы?.. И это проблема, пока её не решишь убеждённой верой в то, что знакомство начинается с имени. Получается, они с Харакири и знакомы не были толком, и не знал вовсе его Чимин… Так даже легче сердцу живётся и колотится. Пускай. За два часа до встречи он перешнуровывает свои матерчатые красные кеды и тянется к прикроватной фанерной тумбе, отодвигая нижний ящик. Там лежат его дорогие сердцу пакетики, все герметично упакованные и промаркированные; они покоятся ровными рядами в смирительной статичности, размеренности, постоянности. Чимин задвигает ящик, откидывается на матрас и кладёт руку на грудь; там равнодушно бьётся слепое сердце. Тогда он выходит на улицу, обозвав лгуном прогноз погоды местного телеканала, и идёт к нужной автобусной остановке. Чавкает тягучий кисель из листьев и влажной дорожной пыли под ногами, прилипает мерзко к подошве и пачкает голени светлых джинсов. Настроение исчезает за тучей вместе с потускневшим солнцем, вконец уставшим греть земляную трясину без признания и благодарности. — Отличный день устроиться на работу, — зло бормочет Чимин, и шаг его делается шире. — Отличный день заработать денег, — он наступает в холодную лужу и в отчаянии останавливается посреди тротуара. — А может, отличный день бросить всё к черту? Но дух авантюризма и ветер перемен шагают в каких-то разных направлениях и под углом, потому он продолжает свой обозлённый беззвучный марш. Час спустя Чимин понимает, что общественный транспорт не доводит его до добра — только до частных домов близ очага распространения хорошей жизни, замотанных в протекционный флёр зелёной зоны. Ему приходится по душе парадоксальная уединённость в среде городской лихорадки, и приближаясь к нужному адресу, он за забором замечает голубой пруд с белолицыми кряквами, плавающими промеж лотосов и кубышек, обнесённых рогозовой изгородью, и деревянный понтон, чуждо стоящий среди водных складок. Чимин проходит через пропускной пункт, и наконец оказывается в этой земной благодати. Ноги твёрдо ступают по брусчатому камню извилистой, как беспокойный ум, дороги, ведущей к застылому, безразличному дому в самом конце застройки. Там не горит свет, не смотря на отсутствие солнечных симпатий и вечернее время суток; потухшие фонари уныло остужают лица редких прохожих. Чимин зябнет, сожалея о забытой тёплой кофте, но ветер отсутствует. Тёмный дом белого цвета не ждёт гостей. Будто в оцепенении Чимин жмёт на звонок, и его начинает тошнить. Незнакомец, тот самый, ирреальным привидением появляется на пороге, одёргивая пиджак. — Привет. Проходи, пожалуйста, — сухими губами он убивает тишину между ними. Чимин заходит, решив окончательно, что человек напротив выглядит вызывающе утомлённо. Он плывёт по особняку в пиджаке, но выглядит по-домашнему, будто только откланялся простыням и это его самая уютная пижама. Они проходят в кухню-столовую; по пути замечается обилие белых стен, исполинские потолки и броская несуразная мебель; незнакомец отодвигает ему стул и сам садится напротив. — Вы не подумайте только, — спешит начать Чимин, — что я всегда беззаботно хожу по чужим домам. У вас ведь нет, м-м… — он дёргает нервно шнурок толстовки. — Злых умыслов? — Какое это сейчас имеет значение? Ты уже зашёл, — иронически подмечает мужчина. Чимин несуразно пожимает плечами. — В общем, меня зовут Мин Юнги, — он избегает встречи глазами, складывая руки в замок. — Я позвал тебя, потому что мне… — вздыхает. — Оказывается, мне нужен кто-то типа личного ассистента до конца финансового года, — изящной тонкой рукой поправляет чёлку. — Не успеваю ничего. Ты тогда ночью сказал, что я выгляжу устало, и я подумал, что, наверное, и вправду устаю. Больше обычного, конечно. Чимин обворожительно улыбается, невербально призывая собеседника расслабиться. — Расскажи о себе, пожалуйста, — выдыхает слишком вежливо Мин Юнги. — М-м… Меня зовут Пак Чимин. Мне двадцать четыре года. Я окончил заочное отделение хореографии, — заученно твердит он. — О личностных качествах не могу ничего вам сказать, потому что буду субъективен и нечестен. Но, — быстро добавляет Чимин, — я крайне ответственен. Вот, кажется, всё. Мин Юнги всё так же не смотрит на него, но видно, что он сосредоточенно слушает. — Хорошо. Ты умеешь готовить? — Нет. А надо? — интересуется Чимин. — Вообще, было бы не плохо, — смущается. — Я планировал полностью уйти в работу без отвлечений в виде приготовить поесть, принести-унести и так далее. Чимин хмурится и кладёт ладони на белый мрамор столешницы. — Разве у вас нет возможности нанять повара? — Есть, но я… Не люблю, когда много людей вокруг, — прокламирует, потирая костяшки пальцев. — Ужас какой, — Чимин роняет голову на руки. — Я же страшный экстраверт, и вам придётся постоянно терпеть мою болтовню! Юнги прячет рукой улыбку, спрашивая: — Ты владеешь знаниями в сфере экономики? — Абсолютно нет. — Умеешь работать с документацией? — Не очень, но могу научиться. — Знаешь основы тайм-менеджмента? — Первый раз в жизни слышу эту слово. Комната вязнет в густом смоге тишины. Пульс размеренно, с шагом секундной стрелки, бьётся в где-то в ушах. Юнги смотрит наконец ему в глаза. — Ты мне совершенно не подходишь… — говорит бесцветно. Чимин вскидывает глаза к небу, складывая руки на коленях. Он ничего не чувствует, лишь оттягивает карман ему автобусный билет. Вместо «спасибо за уделённое время, до свидания», у него откуда-то вырывается: — Я готовлю страшно вкусный кофе. Юнги щурится, по-хозяйски откидываясь на стуле. — Тебя это не спасёт, прости. — Попробуйте, а потом делайте выводы, — фыркает Чимин. Терять нечего, а наглость — второе счастье. Вкупе эти два фактора поразительно повышают концентрацию уверенности в себе. — Продукты в холодильнике, — шелестит хозяин дома. Тогда Чимин встаёт, неловко и со скрипом отодвигая стул, проходит на кухню и теряется среди металлического блеска гарнитура. Оборачивается: — Я вижу, у вас есть кофеварка, но, — со важным видом говорит он, — напиток из турки получается более плотным и крепким, и вообще… так готовится настоящий кофе. Хозяин кладёт подбородок на спинку стула и беззвучно наблюдает за процессом. Чимин запускает руки в бесчисленные выдвижные ящики и полки, скрытые фасадами с мраморным напылением, чтобы обнаружить нержавеющую стерильность содержимого: начищенная до скрипа посуда, идеальный, почти алфавитный порядок. Лишь на влажном полотенце у раковины сиротливо лежит, моргая бликами восточного солнца, один комплект керамической посуды: ложка, вилка, круглобокая кружка и глубокая тарелка. Все остальные приборы лежат нетронутыми за ненадобностью. Одиночество пылью осело в шкафах. Он находит медную турку с посеребренным дном, протирает салфеткой и наливает туда сливки с маленьким процентом жирности и истекающим сроком годности, найденные после дотошного ковыряния в холодильнике; добавляет скудный набор специй, которые смог разыскать в массивном металлическом поддоне с разными приправами: корицу, гвоздику, кардамон. Они оседают в молочной массе комками пряной грязи. Достаёт кофейные зёрна из бумажного пакета и перемалывает их в ножевой кофемолке. В этом доме есть всё и одновременно не достаёт главного. — У меня есть вопрос, — негромко раздаётся сзади. — Как ты относишься к Богу? В этот момент становится объяснимым эфемерный, оседающий на языке синильный запах церковного ладана во всём доме. — Никак, — угрюмо отвечает Чимин, перемешивая сливки со специями в турке. — Я его ни разу не видел. — Для меня это очень трепетная тема, — делится Юнги. — Если ты не можешь это принять по каким-то причинам… — Сама идея Бога, — отзывается, добавляя к молоку чайной ложкой немного мёда, — мне не чужда. Я считаю, люди исказили представление о вере и опошлили его образ в сознании масс. — М? — хозяин склоняет голову к плечу, как самый преданный пёс. Чёлка умилительно падает ему на глаза. — Мне кажется, люди в корне неправильно и очевидно субъективно трактуют священные писания, если таковые вообще брать в расчёт. Вера это же… Что-то очень личное, правда? Так вот, почему бы каждому самому не решать, как выстраивать отношения с Великим и Ужасным. Без лишних социальных институтов и стандартизированных ритуалов, без определённой до тебя цели, причины и следствия. Чимин долго и хмуро возится с сенсорной плитой, с вздохом облегчения и тихим ругательством ставит туда турку греть сливки. После добавляет молотый кофе, отмеряя на глаз, но не перемешивает, чтобы он не осел на дно, как потраченные годы его молодости осели на дно общественного признания. — Бога нет, и мы его убили. «Бог умер» — Ницше писал. Я не пытаюсь показаться лучше, чем я есть, правда, — смеётся он под удивлённый взгляд Юнги и смотрит, как шапка пены поднимается до самого края. — Вот, например, послушайте: если Бог сеет какие-то умышленные страдания — то это так называемые испытания, его божественная кара. А чем тогда он лучше Сатаны, который творит, с утилитарной точки зрения, пропорциональное зло? — Помыслом. Намерениями. И ещё, если мы рассматриваем страдания, совершённые руками человека: дьявол может соблазнять, но не приказывать, подталкивать, но не вести. В конечном итоге любой человек принимает решение сам. Мы имеем свободную волю и сами выбираем, как поступать: стремиться к Богу или отгораживаться от Него своими грехами.* — Хорошо, допустим. Тогда ценность каждого нашего поступка определяется намерением? Люди совершают много ошибок, веря в исключительность этого суждения. Да и вообще — благими намерениями вымощена дорога в ад. — Чимин снимает турку с огня и льёт пряно пахнущую тёмную жидкость в чашку. Белый цвет стен этого дома влюбляется в эссенцию запаха кофе на сливках и терпкого ладана. — Вот, держите, ваш горячий кофе, как раз под такую дурацкую осень. Юнги бережно берёт в руки благородно-серую фарфоровую чашку, почти сразу же опуская на стол и обжигая пальцы. Его рот тонет на секунду в темноте, и за вздымающимся пряным дымом скрывается его лицо. Он облизывает покрасневшие губы, поднимая взгляд. Чимину ничего не разглядеть, как ни присматривайся, в этих глазах. — Хорощо… Тогда я пойду. Спасибо за разговор, — он улыбается лучезарно и с отчаянием, с извращённой благодарностью; носки съедают шум его шагов по каменному полу дома. Стены облегчённо стоят на месте: по всей видимости радуются добровольной депортации постороннего, чтобы наедине окружить хозяина своим шершаво-бетонным безличием; а окна хмурят свои солидные шторы-брови, отказывают скудному предсумеречному свету в посещении и радушии, скрывая пресную белую начинку особняка, презирая прохожих и чужое любопытство — дом жил тихой жизнью, вместе с тем пытаясь проглотить костью вставшего поперёк горла хозяина, ещё обладавшего человеческим жаром, но уже стекленевшими глазами. — Постой! — вскрикивает Юнги, нагоняя его в полуосвещённой прихожей. — Ты делаешь вкусный кофе. Оставайся.