Безназвание

— Почему он испытывает эти боли? — Ты про что? — спрашивает Чимин, вскидывая голову и отвлекаясь от кипы ещё не отсортированных бумаг. — Вчера ты мне рассказывал. Про соседа, — как бы невзначай интересуется Юнги, наполненный жёлтым светом потолочных ламп, с прямой спиной стоящий перед трюмо и длинными пальцами завязывающий петлю галстука на шее. «Как символично, — думает Чимин». Вслух произносит: — Я думал, ты спал. И вообще, тебе было плохо… и мне стыдно за такие откровения… Юнги подсаживается совсем рядом, на соседний стул, и подвигается — ещё ближе. Ладонью подпирая голову, внимательно, по-собачьи смотрит на Чимина, уткнувшегося в документы. — Почему стыдно? Я не хочу, чтобы тебе было стыдно. — Я, представляешь, тоже, и как печально, что мне неподвластен контроль над этим чувством, — вскидывает брови. — С другой стороны, у меня не было выбора, кроме как вывернуть душу наизнанку перед умирающим на моих усталых глазах человеком… — Я совсем не умирал. Разве что только чуть-чуть. — Ещё бы! С твоей стороны было бы непростительной грубостью почить прямо передо мной. — Знаю. Ты бы расстроился? — Обрадовался. Глупый вопрос. — Я в другом смысле. — Я понимаю, — бросает на Юнги быстрый взгляд, — и не знаю, какого ответа ты хочешь от меня услышать. — Очень просто: хочу, как в фильмах, чтобы ты сказал мне «да!». — Жаль, ты сегодня без кольца. — Будет, если надо. — Не надо, — Чимин глотает пресные буквы документации, совсем перестав разбирать, что там написано. Шутка переходит черту взаимного смеха, когда начинают краснеть щёки. — Я женат на твоих бумагах. Хмыкнув, Юнги встаёт со стула, отвратительно и с намёком на умышленность скрипя ножками по полу, и поворачивается спиной, облачённой в тускло-белый хлопок рубашки. Чимин упорно не замечает ни его, ни страдающей пустоты внутри своего вмиг ослабевшего тела. — Куда тебе там надо? Могу подвезти. — В банк, отдать бумаги, — отвечает он, — и ещё в магазин, кончились фильтры для воды. — Бытовуха ли тебя съела, Пак Чимин? — просовывая тонкую руку в рукав чёрного пальто, говорит Юнги, овитый невесомым, как слова обещаний, волокном мускусного парфюма. — До косточки обглодала. И была неотвратимая правда в этих волнующих словах. Словно сечение рубцующейся ткани сердечной мышцы, только покрывающееся корочкой отболевших лет, неопытная рука задела остриём хирургической стали, надавила, изрезала — и без швов оставила истекать болью упущений. Было ли молодо когда-нибудь это сердце? Чувствовало, отбивало ли ритм человеческой преданности и предательств? Под исход двадцати четырёх лет, четыре раза пройдя через реабилитацию, найдя в себе силы быть и стремиться, просто, без обещаний, без мелочных надежд тоже, отказавшись от коллективного восприятия достаточности, успеха, неудачи, избытка и недостатка, прогуляв под душным ветром зависимости всю свою осознанную юность и тощую гавань начинающейся зрелости, Чимин ничем… не был доволен. Смирись и терпи, неси свой крест, искусившись. Страдай, страдай, страдай, смейся и плачь, не рви когти, всё уже — потрачено. А наспех растраченный сердечный ресурс отнюдь не множится на оставшиеся скупые года прозябания и обоюдную жалость таких же опущенных. Сердце вообще слабый, крайне ненадёжный инструмент… Особенно вне контекста внутренних органов. Но что же это? Он чувствовал себя безмятежно спокойным, сидя в тёмно-синем, как лоно морской, пенистой бездны, автомобиле марки «Bentley Motors». Лишь неслышно порыкивали металлические турбины, будто от удовольствия целуя асфальт резиной колёс, бросая томные механические блики на бока проезжающих мимо машин, флиртуя. Без намёка на взаимность — дикое животное ласкает только хозяина. Брызнул из фар, как слёзы, белый диодный луч, рассеял прямую утреннего, холерного тумана. Мирно-печально урчала машина, курсируя по каменным волнам с синяками дорожных разметок, послушно замедляя ход на красный цвет светофора, ведь ей некуда спешить и нечего доказывать, она — коронованная властительница дорог. Так же спокоен был и её водитель. Его руки сжимали окружность руля; белая кожа на чёрной коже. Побелевшие фаланги — сплошные остроконечные треугольники, пытающиеся обхватить необъятное, круг, сам исток бытия, подчинить геометрической парадигме — заключить в угол. Такие аккуратные, такие властные руки… — Почему молчишь? — первый не выдерживает Чимин. Молчание — явная санкция. — Думаю, у тебя больше поводов говорить. — Тебе правда так интересно? — приоткрывает нежный рот. — Мне не сложно рассказать. Белые пальцы Юнги бегают по чёрной окружности, по вечной замкнутости материи. Он поводит плечом. — Если быть кратким, то это случилось довольно давно. Я тогда ещё не был его соседом, потому что жил в университетском общежитии. Славные, голодные, мерзкие времена, — хмыкает Чимин, взглядом фокусируясь на фонарных бликах. — Он был танцором, как и я, впрочем. У него было столько… открытых дверей. Молодость. Амбициозность. Что, кстати, его и подвело — он ушёл то ли с филологического, то ли с литературного, — Чимин морщит лоб, — чтобы строить карьеру. На четвёртом курсе, можешь представить? Он был болен, на самом деле болен, сбрендил, помешался на ритме, мелодии, пластике… Настоящий танцор. Фанат своего дела. Чимин отводит взгляд от окна и смотрит на слушающего Юнги. Машину немного ведёт на повороте, и пальто вздыхает мускусными духами. Чимин втягивает воздух и продолжает: — Это случилось в холодное время. Ночью шёл в магазин. Не дошёл — перелом позвоночника, что-то с шеей и черепно-мозговая. Водителя не нашли, а он всю ночь лежал на стылом асфальте, то в сознании, то без. Прямо перед супермаркетом. — Он не танцует больше? — Он ходит-то неровно. Работает, кстати, в том магазинчике. Дальше ехали молча, и Чимину почему-то казалось, что думали они об одном; их мысли странным образом сошлись в один смысл, по тонкому кабелю транслируя в немое, озадаченное сознание схожие образы. Объяснить это было нелегко, да и незачем, кажется, но взаимность в понимании вещей очевидно была результатом извлечения корня из суммы проведённого вместе времени и сообразности мозговых волн и… Наверное, это жизнь рука об руку с экономистом и его прогрессиями вынуждает выводить формулы природе чувств. Тогда, повинуясь его законам, Юнги может быть взят за острый, нелюдимый Х, а Чимин, так и быть, сойдёт за осанистый Y. Строя функцию зависимости… она была бы параболой, непременно, без сомнения с отрицательным коэффициентом при аргументе — улыбка. Или перевёрнутый серп луны, или след в глинистой грязи от толстой подошвы, или кособокая тротуарная лужа. Она могла бы быть чем угодно… Но зависимость двух переменных в данных условиях — константа, не подлежащая переопределению. Сказать точнее: зависимость Y от Х. Элементарная алгебра. Элементарно невыносимо.

###

Банк. Синильный запах бумажных денег, похожий на кислый душок проеденного молью ветхого полушубка. Такой висел на плечике в фанерном шкафу дедушкиной квартиры, уже не имевший в себе ни сколько тепла. Нетривиальное наблюдение: бумажные деньги, как и старость, пахнут неприятно; такое мстительное слово — расплата. Но подходит: за истёкшее время молодости платят старостью, за… Да за что угодно, в самом деле, платят деньгами. Если задуматься, все они, кроме совсем свежих, только сошедших со станка — истрёпанные, мерзкие стервы, гипотетически побывавшие в каждой скупой ладони необъятного континента. Просто замечтательно, что люди озадачились этим вопросом и пришли к идее безналичной оплаты! Меняют друг друга степенно на счёте равнодушные цифры, всё те же, знакомые численные заломы и изгибы, но в разных замысловатых конфигурациях, пахнущие бесконечно отрицательно и бесконечно положительно свежестью числовой прямой. Некая скука по отжившим технологиям всё же присутствует. Бумажные деньги можно всегда забыть в кармане зимней куртки, потерять за шкафом, порвать случайно, затоптать, поджечь, утопить, засунуть в чьи-то трусы или колготки, валяться в них, как на фотосессии со слякотными прошлогодними листьями, подарить в расписном конверте — словом, обозначить своё личное к ним отношение. Как дорога власть над бумажной материей, безграничная вседозволенность, которая теряется, путается и тает осколком льдины в тёплом море цифр, как морозное, хладное солнце исчезает за горизонтом заснеженных дюн молчаливых пустынь; от того весь тот беспомощный страх, немое неприятие, отторжение, словно от чужеродного и заразного. Силой не поддающееся уничтожению должно избегаться. Слишком тонкая материя для людской вещественности. — Так, куда вы лезете? — с упрёком промычал банковский работник, утирая тыльной стороной ладони некрасивый рот, на котором всё же осталось белое кольцо молочной пены. — Поставьте, пожалуйста, на место, ну!.. — и поспешно выхватил из рук Чимина ветхий торфяной горшок. — У меня из-за вас так никакие орхидеи не вырастут. — Воздух здесь для ваших орхидей суховат, — резонно заметил Чимин, пялясь в побелённый, как мокрое рифлёное брюхо горбатого кита, потолок офиса. — Ну, что вы заладили, ну? Давайте уже сюда документы, — банкир удушено хрипит в раздражении. Передавая папку бумаг, Чимин смотрит на него, на его редкую, жидкую бороду, смуглые тонкие щёки, синюю рубашку, смоченную пятнами полуденного пота, и думает о мужской красоте. Может ли мужчина считать другого мужчину привлекательным? Резонно будет отметить, что — да, ведь о непривлекательности можно резко выразиться и её опознать, значит, и противоположное понятие должно быть встроено в сложную систему сознания, пусть и мужчины. Это всё может давать надежду на каждодневную, общепринятую нормальность. Стоит только из головы — те углы голых коленей, резкие, тонкие пальцы, кошачий взгляд. Стоит только спонтанно и неожиданно позабыть, а потом и не вспомнить, как круглое, тождественное утро вчерашнего дня. Нет, он определённо нормален. Если бы за двадцать четыре весны свихнулся, то точно не по причине сердечных перегрузок. Банкир, может, тоже растит в конуре рёбер неопознанное и аномальное, лающее, дикое, бешеное из-за параксизма ненормальной боязни кары; есть и всегда будет пугающая вероятность, что в кольцах полосатых галстуков, под тёмной натруженной кожей, под выпуклым, горячим от живой крови жгутом сонной артерии сокрыто от непосвящённых сибаритов запретное вожделение. Удивительно — полярность пугает. Будто на лекции по восточному богословию вдруг появляются комплексные числа, дрожащая несуразность мнимой единицы. Как, говоря о Боге, они пришли к минусу после возведения в чётную степень? Всё неправильно, лишено смысла в одно мгновение. Замешательство. Озноб, Чимин чувствует озноб в каждой конечности своего тела. Правильно — он конечен. Надо это помнить и держаться за знание, как за крест. Вдруг?.. Нет, нет, нет. Чимин поднимает глаза на утруждённого работой банкира. Этот совсем незначительный человек, в котором гипотетически — неординарное чувство, выглядит также абсурдно, как цветущие пиалы орхидей посреди твёрдой, лишённой движения духоты банковского офиса. За общей дрожью он не сразу замечает вибрацию своего мобильного. Достаёт из заднего кармана узких джинсов, снимая блокировку с треснутого экрана. «Скинь номер Т.», — прислал Куки. «Кого?». «Твоего друга, — и следом: — Тэхёна». Чимин закашливается, стекая по креслу вниз и прикладывая ладони к горящим щекам. «Очумел? Хрен тебе с маслом, а не номер». Ничего не приходит пару минут, как если бы на том конце тщательно продумывали ответ. За это время банкир успевает громко и мокро чихнуть, оставляя на документах поволоку своих слюней, а после зло растирая свой большой красный нос. Чимин кривится, одновременно с этим умирая внутри — как? Почему Тэхён? Этот юнец — худшая альтернатива на всём полуострове. Он готов, если придётся, встать кирпичной стеной между ними. Всё же его друг, натерпевшись за всю жизнь, заслуживал партнёра без учёта в детском отделении милиции. «Хорошо. Считай, наше сотрудничество закончено», — прилетает прямо по голове. Трос благоразумия обрывается; с треском падает в абиссаль безысходности тяжёлая несущая конструкция адекватности. Ощущения, будто фундамент стабильности его жизненной нестабильности раскрошился в стиральный порошок. Чимин обхватывает себя руками покрепче, чтобы случайно не выпрыгнуть из окна. Голова — чугунный ржавеющий котелок. Дотерпев, когда мощное потное тело банкира щёлкнет в завершение ручкой и протянет обратно папку, Чимин на негнущихся ногах поднимается с кресла, не моргая. Подходя к стеклянной двери, поглаживает большим пальцем мокрые от слюней буквы на бумаге и бросает через плечо: — Ничего у вас здесь не вырастет. Ветер целует его безразличное лицо, когда он под мерзкой моросью бежит к машине. Лишь одинокая туча с чёрными рваными боками слышит: — У меня нигде не растёт.

###

Тепло. Въелось в красные от ветра тонкие и без колец пальцы. Как всегда тихо, только гудит на механическом языке топлёный, жаркий воздух, согретый двигательным элементом. Чимин замечает на Юнги грустную тень беспокойства, которая, к сожалению, ему совсем не к лицу, но он и сам уже тотально неспокоен. Надо же, как раз в момент удивительного доверия миру, в секунду трепетной любви к бесконечности и за миг до спасительного смирения возникли стихийно-разрушительные, патовые обстоятельства, разрушая фундаментальную симметричность душевной первоосновы. Он безразлично бросает документы на заднее сидение, не реагируя на осторожный взгляд рядом. Пусть смотрит. Пусть все смотрят. Его мысли давно болезненно обнажены, в неком роде общеизвестны, как череда неудавшихся картин в подвальной галлерее наиболее общих категорий. Можно сколько угодно играть в жизнь и проповедовать обратимость последствий. Нет. Выхода. А Юнги наконец кладёт руки на руль и выезжает с парковки. Каждая упавшая в лужу секунда — на улице всё темнее. Ночь на завтрак и ночь на обед, лишь слабое мерцание солнца в торопливом часу рассвета. — Ты долго, — замечает Юнги. — Да, — в отсутствии интонации. — Отвези меня домой. С высоты башни Намсан, которая похожа на божий перст, воздвигнутый мирскими трудами, можно было увидеть, как синяя машина огибает частые барьерные ограждения. Из сердца Сеула её по плачущим скользким дорогам несёт на окраину. — Я зашёл в аптеку, купил кое-что твоему соседу. И вот… — Юнги роется рукой в кармане пальто, не отводя глаз от дороги, — Тебе витаминки. — Спасибо, — отвечает Чимин, и рука его дрожит. Он сразу же распаковывает одну и кладёт в рот, комкая шуршащий фантик. Вкуса не ощущается, только неприятная сласть на кончике языка. В состоянии аффекта пропадают полутона и оттенки, исчезает градация: есть сладко, а есть горько. Во рту сладко. В остальном — горько до аритмии. В районе окраин нет удачных парковок, поэтому машина втискивается в один из безлюдных проулков поблизости гошивона и затихает. Юнги тоже совсем тихий. Его рука неуверенно и в то же время крепко сжимает худую коленку в узких чёрных джинсах. — Что случилось? — Лучше не лезь, — а глаза молят о чём-то. — Чужие проблемы — чужая зона ответственности. — Но отношения так не работают, — почти шепчет в отрицании. — О чём ты говоришь? — взрывается Чимин. — Это всё блажь. Твоя, моя, наша общая дурость. Не пытайся мне помочь, — он приближается опасно близко, утыкаясь лбом в чужой лоб, как поехавший. — Даже родители не смогли, понимаешь? — В этом и разница, — Юнги отстраняется и перемещает свою руку с колена на заднюю часть шеи, холодными пальцами оглаживая кожу. Как будто боится отпустить, потерять и забыть. — Мой осознанный выбор. — Только ты не умеешь правильно выбирать. Даже свечи себе дурацкие купил. Или это такая философия — подбирать ущербных? Контакт прерван. Молчание обрывается мурашками многоточий. На обоих концах теперь ничего не слышно. Юнги отворачивает будто потяжелевшую голову с небрежно уложенными волосами, достаёт из бардачка смятую пачку сигарет, злосчастные Camel, и закуривает прямо в насквозь пропитанном духотой салоне. — Тебе почти тридцать, Юнги. Задумайся не обо мне, — уговаривает Чимин. И со стремительностью опаздывающего хватает тощий жёлто-зелёный аптечный пакет, выбегая из машины, чуть спотыкаясь об асфальтированные неровности, но всё же не теряя внезапной решительности. Он не заметил тогда, что мутно-серая вода луж ласкала его трясущиеся ноги, что дождь, до этого по-детски добрый, тугими, грузными каплями, как револьверными пулями, пронзал его лицо, ведь сзади послышался хлопок двери и чей-то скорый шаг. Возможно, он успел простудиться за двадцать секунд. Возможно, он всё это время был простужен: — Пошёл ты к чёрту! — кричит Чимин, что есть мочи, вскидывая средний палец. Симптомы простуды: головная боль, лающий кашель, жар, ломота в суставах, бессильные слёзы. Лечение: в мокрой одежде лечь на кровать, кутаясь в одеяло и прикуривая косяк, первый за последние тринадцать месяцев.