Tabula rasa

      — Воспоминания человека можно представить в виде сложной сети связанных друг с другом нейронов, распределенных по всей коре полушарий головного мозга. Ассоциативная сеть захватывает области, отвечающие за расшифровку сигналов от органов чувств и, таким образом, любое ощущение может спровоцировать целую волну, проходящую от группы к группе, — слайд щелкнул, по экрану прокатилась волна цветных огонечков. — Так работают все воспоминания: вы слышите имя, видите знаковую вещь, чувствуете прикосновение, и в вашем мозгу прокатывается электрическая волна возбуждения.       Огоньки снова пробежались по экрану.       Павел Алексеевич, профессор, светоч и так далее, на профессора как-то не очень был похож. Молодой худой мужик с веселыми и злыми глазами сошел бы за кого угодно: модного рэпера, стендапера, да хоть учителя русского языка и литературы, но никак не гения нейробиологии. И все же, именно он пригласил Антона в кабинет, предложил чай и устроил часовую лекцию о принципах работы памяти.       Шастун, втиснутый в неудобное узкое кресло, не предназначенное для посетителей такого роста, отказался от чая, смотрел картинки, нервно крутил кольца на пальцах и мало что понимал.       — Волновая природа возбуждения, — вдохновленно продолжал Воля, — и позволила спроектировать улучшенный электроэнцефалограф, который может не только регистрировать, но и неинвазивно точечно влиять на ключевые группы нейронов.       — Неинва… что, простите? — переспросил Шаст, незаметно попытавшись вытянуть намертво затекшие ноги. Кресло тут же предательски захрустело какими-то своими внутренностями, Антон замер. Не хватало, чтобы этот антиквариат прямо под ним рассыпался.       — Неинвазивно, — повторил Павел Алексеевич. — То есть, не вскрывая черепную коробку.       Антона передернуло.       — Раньше только одна операция на мозге не требовала вскрытия черепа, печально известная лоботомия. Отсутствие понимания принципов работы мозга и инструментов контроля приводило к тому, что чаще всего операции заканчивались для пациентов трагично. Они, уж простите за вульгаризм, становились «овощами».       — Какая отличная реклама, — бормотнул под нос Шаст.       — Не стоит беспокоиться. Мы перестали забивать гвозди микроскопами. Вообще от гвоздей отказались. Процесс устранения воспоминаний строится на точечном уничтожении ключевых нейронов, отвечающих за память о конкретной личности. Вы забываете человека, ну или не человека, у каждого свое горе, — и все. Ваша остальная личность, память, чувства — все при вас. Процесс максимально приближен к естественному.       — Что-то я не понял, — признался Антон. — Как я могу забыть кого-то, но помнить остальное. Если я был, предположим, на его дне рождения, то…       — Вы все еще будете помнить, что за праздник это был, с кем вы разговаривали и о чем. Только виновник торжества из головы вылетит.       — И если мне напомнят?       — Не отрицаю, вероятность, что вы вспомните, есть. Очень небольшая, меньше процента, но все же. Особенно, это касается первых двух недель после операции. Мозг — очень гибкий инструмент и при желании он способен выстроить новые связи взамен утраченых.       — Но как тогда?..       — Для этого мы и формируем рассылки по указанным пациентами контактам. Если вежливо попросить, то люди обычно слушают. Ну или приходят и узнают все лично.       Профессор ухмыльнулся, и Шаст подумал некстати, что при любых других обстоятельствах они могли бы подружиться. Видно ведь — умный мужик. Юмор у него, правда, нихуя не добрый.       — Кроме этого, — продолжал Воля, — я редко соглашаюсь на операции для иногородних. Важный подготовительный этап: убедиться, что вас не окружают вещи, связанные с удаляемой персоной. Согласитесь, очень странно вернуться домой и увидеть на стенах фотографии, где вы в обнимку с незнакомцем.       — Нет никаких фоток, — поморщился Антон. — Ну на телефоне только несколько, и в соцсетях.       — Придется их удалить.       Шаст прижал ладони к глазам, надавил до белых ярких звездочек.       — А что там с побочными эффектами? — поинтересовался, меняя тему.       — Ощущения на утро, — Воля хмыкнул, — ну такие себе. Говорят, больше всего на похмелье похоже: болит голова, глаза режет, хочется пить. Неудивительно, процессы очень похожие, только мы уничтожаем нейроны подконтрольно, а алкоголь действует не столь разборчиво.       — Говорят? — поднял брови Шаст. — То есть на себе вы не пробовали?       Воля сложил руки на груди:       — Возможно, какое-то похмелье в моей жизни и было после операции, вот только я этого не помню, улавливаешь…те?       — А, ну да.       Шаст предпринял еще одну безуспешную попытку сесть удобнее. Казалось, если он попытается подняться, его задница отвалится и останется жить в этом кресле.       — А что… что если я передумаю?       Воля дернул плечами без особого сочувствия:       — Никто, включая вас, об этом не узнает. Ударная доза снотворного гарантирует, что вы не проснетесь в процессе.       — И я забуду?       — Да.       — Вообще все?       — Все, что касается выбранного объекта.       Антон потер глаза, выдохнул. Было стремно.       — Знаете, Антон, — неожиданно заговорил Воля, — для того, чтобы запустить процесс, пациенту всегда нужен якорь, последнее воспоминание, которое поможет раскрутить цепочку ассоциаций.       Шаст непонимающе моргнул.       — Как показали опыты, крепче всего якорь цепляется за физические раздражители. Что-то очень неудобное. Прям бесящее.       — Например, кресло?       Воля щелкнул пальцами:       — В точку. Ответите мне на пару вопросов, чтобы убедиться, что все в порядке?       — А что-то может быть не?..       — Просто проверка, самый легкий тест в мире. Расскажите про ваше сегодняшнее утро.       Антон растерялся:       — Ну, в Питер приехал. Хотел увидеть…       — Арсения. Куда вы приехали?       — На Московский, куда же еще. Стоп, а откуда про Арса?.. Я ж не говорил.       — Не важно, что было дальше, Антон?       — Да ничего не было. Приехал, кофе выпил, сюда пришел.       — Вы виделись с Арсением?       — Ну да, на набережной. Он не узнал меня.       — Ага, а кофе где пили?       — Раньше, на вокзале. Там еще пирожочная есть…       Воля привалился плечом к пыльному ларьку, безжалостно пачкая белоснежную рубашку. Смотрел внимательно, цепко. Антон поежился, затянул капюшон плотнее, ветер за пределами узкого пятачка недобро завывал.       — Во сколько вы приехали, Антон?       Шаст пожал плечами:       — Утром.       — Что было потом?       — Вы уже спрашивали. Выпил кофе. Поехал в «Ре-мем».       — Вы виделись с Арсением?       — Говорю же, нет! Где мне его в Питере искать?       — Хорошо. Опишите приемную в нашем центре.       Ветер взвизгнул неприятной высокой нотой, голову сдавило мигренью.       — Ну, стены белые. Окна. Были. Да? Девушка встретила. Оксана. Почему мы на вокзале?       — Мы не на вокзале, мы в моем кабинете, Антон.       Шаст снова моргнул, потер ладонью ноющий висок. Действительно, не было никакой пирожочной, был кабинет, обычный, белый, безликий. Профессор стоял все в той же позе, привалившись плечом к стене.       Антон напряг память, заставляя себя вспомнить подробности. Точно была девушка, она встала со стула, когда дверь открылась, звякнув колокольчиком. Вместо лица — белый засвет, как на старом испорченном фото.       — Я не помню, — вскинулся он.       Лица Воли Антон тоже больше не видел. Черты сливались, искажались и плыли, словно Шаст смотрел через толщу воды.       Потом все исчезло: профессор, стол, грамоты на стенах, сами стены. Только чертово кресло и осталось. Все такое же неудобное.       — Процесс идет штатно, можно регистрировать родственные возбуждения, обратите внимание на ближайшую зону слева, она выглядит самой активной.       — Я согласился, — потрясенно сказал Шаст наступившей темноте. — Я, блядь, на это согласился. Что за пиздец.