Tabula rasa

      Арс стоял в дверях: обутый, с нелепо нахлобученной на макушку шапкой. В этих своих огромных очках с желтыми линзами и c двухдневной щетиной он напоминал какого-то хипстера-переростка, слишком заигравшегося в богему и смузи.       Он силился делать вид, что все нормально — оба решили, что взрослые люди расходятся без скандалов. Правда, без скандалов не выходило. В последние месяца два любой разговор, даже самый невинный, перерастал в ссору с припоминанием всех грехов, реальных и выдуманных.       — Что-то такси не торопится, — Попов нервно потер ладони, посмотрел куда-то за плечо Антону. На самого Шастуна старался не смотреть.       Антон тоже не горел желанием на него пялиться.       По квартире словно ураган прошел: три дня назад «взрослые люди, расходящиеся без скандалов» посрались в очередной раз, и Арс всерьез собрал вещи, не поленившись раздобыть коробки, чтобы отправить их в Петербург первой подвернувшейся компанией-перевозчиком. Уборкой никто, разумеется, не заморочился.       Антон тогда, психанувший до крайней точки, свалил на всю ночь: шлялся по улицам, завалился в случайный мелкий бар, надрался дешевым джином, чуть не снял какую-то телку. В последний момент опрокинул ее и позорно сбежал, забыв на стойке очередные солнцезащитные очки, которые таскал даже ночью — по этому поводу Арс не упускал возможности пройтись шуточкой. Вернулся за час-другой до рассвета, когда воздух посерел и пропитался утренней влагой, по-осеннему ледяной. Продрогший, сонный и ни черта не протрезвевший, он поднимался в квартиру пешком — не хотел шуметь грохочущим всеми внутренностями лифтом. Еле ноги переставлял по ступенькам, то и дело приваливался к недавно выбеленным стенам подъезда, снова до потолка исписанным похабщиной. Голова болела нещадно.       Он шел и мечтал, как завалится в кровать, теплую, нагретую за ночь. Ткнется губами и носом в колкий, недавно стриженный затылок, будет пьяно извиняться шепотом и говорить о своей гребаной огромной любви. Прижмет ледяные ступни к теплым икрам, и Арс будет смешно бурчать, не просыпаясь, потому что проще хату спалить, чем разбудить его. А потом Попов вскочит отвратительно рано, жаворонок несчастный, будет заваривать чай на кухне, греметь посудой, будить Шаста, стыдить его. И, честно, Антону будет стыдно, но все равно весело.       Но Арс не спал. Сидел в кресле, поджав босые ноги, пялился покрасневшими глазами в стену — пиздецки выразительная поза. Антон подумал еще, что с того сталось бы так всю ночь проторчать только ради минуты, когда Шастун бы зашел и увидел его во всей трагичной красе. Хренова королева драмы.        Наполовину опустевшие шкафы были как после вооруженного ограбления: не до конца прикрытые створки, выдвинутые, да так и оставленные ящики. Какая-то мелочевка валялась то тут, то там. В коридоре громоздились сумки и коробки. Шастун почему-то безрадостно удивился: вот прям столько барахла они успели нажить?       Он стянул кроссовки за пятки, прижался спиной к стене, перевел дыхание.       — Шаст, я билет купил, — сказал Арсений потерянно. Антон ждал какого угодно тона: злого, саркастичного, гробового, скорбного, но вышел совсем уж неподходящий. Наверное, будь это театральная репетиция, Попова бы прервали и попросили попробовать еще раз, но в их разборках никогда не бывало репетиций, всегда только премьеры.       — Завтра дела улажу, а двадцать восьмого утром самолет, представляешь, рейс вышел дешевле Сапсана.       Шастун скосил взгляд: успел заметить глубокие тени под остановившимися глазами, тонкие губы. Пустое лицо, никаких эмоций, ничего. Пустой помятый лист, а не лицо.       — Скатертью дорожка.       Он прошаркал на кухню, открыл звякнувший дверцей холодильник, присосался к бутылке ледяной воды и опрокинул в три глотка не меньше литра. Перевел дыхание. Вытер губы тыльной стороной ладони.       — Ты можешь себя как-то нормально вести? — поинтересовался Попов, появившись в дверях осуждающим призраком.       Антон не оглянулся и снова начал пить.       — Без этого очарования тупой воронежской гопоты?       Шаст чувствовал взгляд даже в темноте, даже спиной. Казалось, у Арса глаза горят, как у ледяных чуваков из «Игры престолов». Холодные иглы буравили кожу, проникали внутрь и там внутри все смерзалось в один тяжелый больной ком.       — Шаст!       Антон поставил бутылку. Закрыл холодос. Медленно повернулся.       — А чего именно ты ждешь? — поинтересовался недобро, пьяно. Голос от холодной воды сипел. Воронежская гопота? Ну, извините, не всем тут в интеллигенцию играть. — Мне на колени броситься? Умолять тебя, что ли, не уезжать? Расстаемся, так расстаемся, это твоя идея была, не моя. Помнишь такое?       Он уже ощетинился, приготовился снова сраться, но моргнул, и Арсения не было в дверях. За окном посветлело. Сколько он так простоял?       Сколько он выпил?       Мир покачивался, стены кухни, казалось, пульсировали: то сжимались, то расширялись в такт дыханию. Свет остался за спиной, и глаза никак не могли привыкнуть. Темнота становилась только глубже, скрадывала пространство, не оставляла ничего, кроме себя и желтовато-серого, хоть сколько-то освещенного дверного проема.       Шаст качнулся вперед в страхе, что сейчас темнота поглотит и его, что он навсегда останется один.       На собственной, блядь, кухне.       С невыносимым желанием уснуть Антон вывалился в коридор.       В окно гостиной светило яркое закатное солнце. Болезненно багровое, оно зацепилось нижним краем за соседские высотки, отчего их силуэты казались вырезанными из плотного картона. Занавески лениво колыхались. Жара стояла невыносимая.       Стоп, подумал Антон. Что-то не сходится. Была ночь. Точно была ночь. Арс собирался уехать. Сам Шаст был пьян. Возвращаясь домой он промерз до костей, это точно. Мерзнуть он терпеть не мог.       Но небо полыхало, а в квартире, за окном, в городе стояло душное марево.       Солнце красно вечером, моряку бояться нечего — некстати всплыла в голове присказка из детства. В крови не осталось ни капли алкоголя, а в горле скребло, будто он орал. Левая рука сжимала чашку, простецкую совсем — икеевскую, белую, на кухне таких целый ряд. Привычная и родная чашка.       Рука тряслась.       — Хватит этой хреновой драмы, — крикнул Арсений. Он оказался у окна, того самого, за которым солнце опускалось все ниже: кулаки сжаты, все тело как струна, словно в драку броситься готов.       — Это ты мне про драму говорить будешь? — Антон понял, что орет в ответ только потому, что горло запершило сильнее.       Он на автомате поднял чашку, чтобы сделать глоток, но та была пустая. Голову как ватой обложило.       — Сколько можно так… так… — Арс задохнулся. — Я ведь живой, Шаст, я же, блядь, тоже чувствую.       — Нихрена ты не чувствуешь, — слова рвались сами. Антон знал, как сильно они бьют, но не мог остановиться, потому что и Арсений целил по больному. Они слишком хорошо изучили слабые стороны друг друга и самозабвенно пользовались этим. — Ты только и можешь, что изображать, актеришка. Нет в тебе нихрена настоящего!       Что-то сломалось между ними. Давно уже, если честно. Что-то очень важное, что помогало понимать с полуслова, ловить край мысли. Теперь выходило только орать, выворачиваться нервами наружу в надежде быть услышанным, а потом в одиночестве зализывать раны.       — Прекрасно! Хрен ли ты тогда со мной забыл?       Антон знал, что Арсений скажет дальше. Знал за какую-то невыносимую долю секунды до произнесения вслух, до того, как фраза обрела плоть и кровь.       — Так давай расстанемся, Шаст! Давай?       Наступила тишина. Сквозь боль и обиду Антон почувствовал предательское облегчение — это не он сказал, не его идея, это Арсений решился все сломать, и плевать, что злая мыслишка давно скреблась у него самого на языке. В голове билось жалкое: не он это сказал, не он предложил. Он пытался что-то сделать, и если постараться, можно убедить в этом хотя бы себя самого. Это Арсений все испортил.       — Расстаться, значит.       Арс вздрогнул от тона Шастуна. Минуту назад они орали друг на друга, а теперь Антон заговорил ровно и спокойно. Бесконечное ощущение невесомости внутри захватывало сердце, лёгкие, горло.       Солнце опустилось ниже. Антон теперь видел лицо Арсения: широко распахнутые глаза, яркие, будто в радужку краски плеснули, тревожные, приоткрытые губы.       Антон мог еще что-то исправить. Поменять, переиграть. Да хоть рассмеяться.       Но он сказал:       — Ну давай расстанемся. Давай. Расстанемся.       Слово это было ядовитое. Антон выговорил его несколько раз вслух с жутковатым удовлетворением, как будто давил на больное — себе, Арсению, этой квартире, которая старательно собиралась вокруг них любовным бытом когда-то.       Арс потерял весь запал. Бессильно уронил руки, ссутулился, шагнул назад, спиной к окну. Отвел взгляд.       — Сам видишь, Антоха. Хуйня какая-то получается. Мы ведь говорили…       — Ты теперь оправдываться передо мной будешь, что ли? — грубо перебил Шаст. Он поставил чашку на ручку дивана. — Я же сказал, хочешь расставаться, давай. Я тебя не держу.       — Хорошо.       Арсений качнул головой, прикрыв глаза. Попытался улыбнуться. Получилось хуево — слишком честное лицо у него было, слишком открытое, и это рефлекторное, почти судорожное движение уголков губ только подчеркнуло глубокую боль, проступившую, как посмертная маска.       — Хорошо. Договорились.       «Договорились» — хорошее слово, подходящее. Говорили, говорили и договорились.       Доигрались.       Антон плюхнулся на диван. Под локоть попалась чашка, покачнулась, грохнулась на пол. Разлетелась на неровные куски, плеснула водой.       — Чашка ведь пустая была? — не понял Шаст.       Солнце почти полностью скрылось, только узкий перевернутый серп еще держался. Занавески в пустой комнате бессильно обвисли, муха жужжала и билась об стекло.       — Арс?       Шаст нагнулся, принялся собирать осколки. Воды не было. Показалось, наверное.       — Блин, Арс, ведро принеси, а?       Попов не отозвался. Муха билась в стекло.       — Да ну блин!       Антон неловко сжал пальцы, длинный осколок впился в ладонь. От безымянного и почти до запястья потянулся глубокий порез, ударило болью, но крови не было. Просто лоскут вспоротой кожи, под которым шевелились красно-белые нити сухожилия.       — Вот это вот жейстко сейчас было. Арс!       — Осторожнее, — прозвучало выше и левее, — ты задел болевой центр, видишь, пошли посторонние сигналы, сейчас можем не в ту область памяти уйти.       — Арс, блин, ну что за хуйню ты несешь?       Арсения рядом не было. Муха билась в окно. Солнце остановилось.       Антон отбросил осколки, откинулся обратно на диван.       Порез затянулся, как и не было. Тоже показалось? Как с водой?       — Ладно, — сказал Антон вслух, крепко прижимая ладони к лицу. — Ладно. Сейчас все пройдет. Сейчас все пойму.       Муха замолкла.       Все замолкло.       — Подожди, — сказал незнакомый голос. — Не торопись. Антон никуда не торопился.