Tabula rasa

      — Антон, Антон, я уже перестала прятаться, Антон, ну поиграй со мной, не сиди, Антон. Ну что ты сидишь, не сиди!       Шаст убрал ладони от лица и скорчил глупую рожу. Савина с радостным визгом отскочила в сторону. Другие дети носились вокруг непредсказуемыми метеорами, иногда слетаясь к аниматору, явно запарившемуся в странном костюме и черной маске.       По мнению Шаста, костюм больше подошел бы для БДСМ-порно.       — Это Супер-кот, балбесина, — рассмеялся Арс.       — Супер-пидор это какой-то, — пробурчал Антон.       — Есть тут один Супер-пидор, — разулыбался Попов, — и это явно не аниматор.       Сава снова медленно подкралась с видом бывалого военного шпиона.       — Почему ты не играешь со мной? — строго спросила она, нахмурившись. — У меня брат родился, значит со мной все должны играть.       — Это кто тебе такое сказал? — изобразил Шаст серьезный вид.       — Папа.       — Ах значит, папа. А где папа сейчас?       — С мамой, ей отдохнуть надо, она еще не пришла в себя, — протараторила Савина явно чужие взрослые слова. — Так ты играть со мной будешь?       — Буду, — вздохнул Шаст, поднимаясь, — куда я денусь. Во что с тобой играть?       — В догонялки!       Играть в догонялки с четырехлеткой — жутко сложное занятие. В смысле, ты ведь не можешь ее просто взять и поймать (для этого, кстати, даже бегать не пришлось бы). Так что Шасту пришлось изображать слоумо, такое капитальное прям, настоящее. Савина восторженно верещала.       Новым развлечением тут же заинтересовалась остальная детвора, и скоро Антон был облеплен со всех сторон. Детский визг ушел в ультразвук.       — Это мой Антон, — не то хвасталась, не то отгоняла конкурентов Савина, повиснув у Шастуна на ноге и забыв о необходимости убегать.       Догонялки неожиданно превратились в игру «свали Антона на пол», и количество активно побеждало качество. Счастливые вопящие и почему-то ужасно тяжелые дети опрокинули Шастуна на мягкий пол игровой комнаты.       Антон чувствовал себя сороконожкой, побежденной муравьями, глухо охая, когда неосторожные ноги или локти малявок прилетали в чувствительные места.       Переставив на пол очередного пацаненка, Антон повернул голову и напоролся взглядом на Арсения. Тот торчал неподалеку, непринужденно попивал сок из пластмассового стаканчика и болтал с мамашей, возможно, того самого мальца, что вознамерился пнуть Антона побольнее.       Миниатюрная, темноволосая и суетливая мамаша хохотала, прижимаясь все теснее, Арс же продолжал хохмить и сам смеялся, касаясь то ее руки, то плеча, то бока.       Настроение Антона резко ухнуло вниз.       Он сел на пол, стряхнув с себя малышню. Пидорас в обтягивающем костюмчике очень кстати завел какую-то очередную свою шарманку, и дети бросились к нему.       Арс, почувствовав взгляд, обернулся, все еще смеющийся, улыбающийся, увидел Антона, вопросительно кивнул, вскинув брови. Мрачный Шаст едва удержался от желания показать ему средний палец. Попов пожал плечами, отпил свой сраный сок и снова отвернулся.       Антон поднялся на ноги и вернулся к облюбованному дивану, подумывая, как бы так ненавязчиво поймать Позова и попрощаться.       — А чего тут ты забился? — Арсений появился словно бы из воздуха, протянул тарелку с виноградом. — Рождество не скоро еще, рановато в Гринча играть.       Антон предпочел его проигнорировать, демонстративно откинувшись на спинку дивана и сложив руки на груди.       Попов вздохнул, поставил тарелку Шасту на колени, сел рядом.       — Что случилось? — спросил серьезнее.       — А ничего не случилось, — ответил Антон. — У меня заебись все вообще.       — Тише будь, — улыбнулся Арс, — дети вокруг. Еще начнут повторять, тебя родители с потрохами сожрут.       — Ничего, зато тебя обожают.       — Кто? — не понял Арсений.       — Я откуда знаю, кто? Я играл в мамонта, заваленного дикарями, пока ты там дон Жуана изображал, — Шаст скривился, передразнивая любезничающего Арсения.       Арс недоуменно поднял брови, как-то разом похолодел, замкнулся.       — Ты теперь вообще ко всем ревнуешь? — поинтересовался он. — Предлагаешь мне рот заткнуть и паранджу натянуть?       — Ну рот иногда затыкать не помешало бы.       — Чья бы корова сейчас, Шаст.       Антон вскинулся, но напоролся на взгляд Арсения — уставший, тяжелый, больной. Ни следа смеющейся синевы, которая досталась мамочке с идиотской прической. От того приступ ревности сдавил сильнее. Антон все не мог понять когда так получилось, когда Арсений перестал смотреть на него с сияющим, влюбленным, совершенно идиотским видом.       Шаст сейчас что угодно бы отдал за тот взгляд, хоть левую руку, хоть правую почку. Мерзкий внутренний голос твердил, что хоть весь на органы сдайся, не будет больше ничего подобного. Стоило переставать друг друга мучить и расходиться.       Мысль пугала.       — Арс, погоди!       — Что?       Снова этот взгляд, больной, затравленный. Скребанул, как ножом по кости.       — Ничего.       — Я так и подумал. Идем, вон торт уже выносят.       — Как думаешь, свечки будут?       — Какие вообще свечки, Шаст? — прокричал Димка.       Антон помотал головой. В клубе музыка так долбила, что уши закладывало. Нервный неоновый свет пятнал пол, стены, людей, невольно вызывая ассоциации не то с полицейской сиреной, не то с неотложкой. — Мне столько лет, что сюда пожарную бригаду пришлют.       — Ну Арс же, вон, не парится, — проорал в ответ Антон.       Попов изобразил оскорбленный вид, широко распахнув рот и схватившись за сердце.       — Будет мне наука, как с детьми связываться, — резюмировал он. Пытался скорбно, но скорбно орать получалось плохо.       — Сам ты детька, — обиделся Антон.       Димкин день рождения отправились праздновать в клуб, потому что Катя, угрожающе выставив вперед огромный округлившийся живот, объявила, что никого, кроме клубничного мороженого и тупого кино в доме видеть не желает. За Савой присматривала няня, за Позом — друзья.       — Устроила себе, понимаешь, праздник, на мой день рождения, — причитал Дима, не забывая накидываться текилой.       — Святая женщина, — вздыхал Серега, потягивая энергетик.       — А ты чего опять не пьешь? — доебался до него Позов.       — А кто вас, придурков, потом развозить будет? — привычно отмахнулся Матвиенко.       — А нас уже развезло! — радостно встрял Арс.       — За это и выпьем, — резюмировал Шаст, приветствуя официантку с очередным подносом.       Девчонка, молоденькая совсем, моложе, кажется, даже самого Антона, пристроила поднос, аккуратненько присев, словно бы невзначай коснувшись бедром колена Шаста. Забрала пустые шоты, смятые салфетки, лучезарно улыбнулась, старательно зарабатывая на чаевые:       — Хорошо все?       Антон больше увидел, как шевелятся губы Арса, чем реально услышал голос, но готов был поклясться, что ничего приятного тот не сказал. Серега, сидевший к Попову ближе всех, поморщился.       — Бомба вообще, — Антон поднял два больших пальца вверх. Официантка кивнула, улыбнувшись.       Арс схватил очередной шот текилы, одним коротким движением опрокинул в себя. Даже не поморщился, чуть заторможено вытер губы очень шастовым движением — тыльной стороной ладони — хлопнул по столешнице хрупким стеклянным донышком.       — Я иду танцевать, — объявил Попов.       — Стой, — позвал Поз, но Арс не услышал, или сделал вид, что не услышал. — Арс! Блин!       Дима повернулся к Антону:       — Что за ебала у вас происходит, Тох?       Шаст пожал плечами. Меньше всего он хотел превращать день рождения Димки в ток-шоу ебанутых отношений, катящихся под откос, но искал глазами Арса в качающейся под неровный бит многоголовой толпе.       — Заебись все.       Поз продолжал смотреть этим своим внимательным, насквозь пробирающим врачебным взглядом — такой больше к лицу психиатру, выслушивать очередного Наполеона или Шерлока Холмса, но приходилось отдуваться Антону.       — Не, правда, заебись, Поз. Пить давай, да?       — Шаст, ты меня знаешь, я хуйни не посоветую.       Антон всматривался в толпу. Стробоскопы выхватывали случайные лица, чьи-то нелепые фигуры, но остальная масса оставалась неразборчивым морем, мешаниной, живой массой, безликой и пугающей.       — Шаст!       — Что? — Антон резко развернулся всем корпусом, чудом не навернувшись с высокого барного стула. — Ну что ты можешь мне такого посоветовать, Дим, чтобы я перестал думать об этом всем круглыми сутками, а?       Шастун моргнул, мотнул головой. Звуки трансляции матча сменились на неровный бит, отдающийся эхом в грудной клетке, под ним снова было кресло, а не барный стул. Но он вспомнил. Вспомнил!       — Это все ненастоящее, все ненастоящее, — Шаст прижал ладони к глазам. — Я все это знаю. Что было дальше? Ну же, что дальше было, думай!       Он встряхнул Арса за плечи, притиснул к обшарпанной стене. Попов упрямо задрал подбородок. Когда-то Шаст сказал бы — высокомерно, сейчас понимал, что защищаясь, это была его единственная стратегия. Шалые глаза с широченным зрачком тревожно метались. Антон крепче сжал пальцы.       Арсений был пьян, зол и напуган своей же злостью. Шаст мог читать все эмоции, как открытую книгу.       Он не выдержал, нашел Арса в толпе. С ним плясала какая-то девчонка, самозабвенно вешаясь Попову на шею, и Антон поволок его на улицу, схватив за локоть, мало беспокоясь, как это выглядит со стороны.       Они орали в грязном переулке у дорогущего московского клуба, самозабвенно доводя друг друга до крайней степени бешенства, выворачивая любовь до бьющей током ненависти. Это не было красиво или романтично. Это было, блядь, отвратительно и больно.       Антон помнил и дальше. Как он, испугавшись вдруг, толкнул Арсения к стене, наклонился и принялся целовать злые, кривящиеся губы, не давая договорить, вламываясь языком в чужой пьяный рот, сладкий на вкус. Держал Арса, не давая вырываться и целовал, пока тот не перестал отбиваться и не начал отвечать.       — Увидят же, придурок, — выдохнул он, когда Антон отстранился, чтобы хватнуть воздуха. — Тут и закопают.       — Плевать, — ему правда было плевать. Ему важно было закончить ссору, не дать выговориться ни себе, ни Арсу, заткнуть очередную пробоину, очередную дыру, лишь бы не видеть, как много этих дыр накопилось. Он был уверен, что все делает правильно, потому что целовать Арса было правильным последние два года.       Это было жизненно важным, это нельзя было забывать, невозможно такое забыть, все равно, что решить разучиться дышать.       Он решил это забыть. Арсений решил это забыть.       Было больнее, чем от пропоротой осколками руки.       — Подожди, — сказал Антон. — Подожди, Арс, это важно. Это сейчас очень важно.       — Вон они, — послышался за спиной сварливый голос Сереги. — Я же говорил, нормально все. Сосутся, как обычно. На неприятности нарываются. Еще бы, блядь, радужные транспаранты развесили, ну.       — А ты ори погромче, — посоветовал Арс, — и транспаранты не понадобятся.       Антон прижался спиной к стене. Нет, не так. Спиной к стене стоял Арсений, не он. Но теперь Арса не было. Рядом маячили Поз и Матвиенко, сигарета в пальцах у Шаста догорела до фильтра и обожгла пальцы.       — Нет! Нет, нет, нет, стоп, все не так было.       Поз открыл рот, чтобы что-то сказать.       — Тихо! — рявкнул Антон.       Мысли в голове раздваивались: Шаст одновременно помнил, как выволок Попова и спорил с ним, и как вышел покурить, никого не предупредив. Один.       — Не, не, не. Арс, был Арс, точно вам говорю.       — Тох, ну ты чего?       Антон с силой приложился затылком об стену.       — Тох, ты чего?       Пахло озоном. Сильно так, остро. Озоном и мокрой травой.       Антон опустил взгляд. Увидел собственные босые ноги в китайских цветных сланцах, а под ногами каменистую кладку крыльца, мокрую после дождя, блестящую в тусклом свете лампочки. Антону не надо было на нее смотреть, чтобы помнить, как сновали вокруг крохотные кометы ночной мошкары. Вместо этого он посмотрел на Арсения.       — Тох? — повторил тот, кажется, раз в четвертый, и с каждым разом тон становился все более тревожным.       Антон моргнул, пытаясь сориентироваться: это был не клуб, а дом. Если точнее: это был дом, который снял Матвиенко в Туапсе. Вот он, Антон, и он действительно вышел покурить, никому ничего не сказав, только вышел без малого два года назад. Вот Арс, и у Арса в глазах еще нет мертвых ледников, нет ебаного отчаяния. Два года назад на крыльце туапсинского дома у Арсения был сгоревший нос со смешной каемкой от солнечных очков, и плечи, тоже сгоревшие, остро торчали из-под майки.       — Ну поговори со мной, а, командир партизанского отряда?       Голос звучал мягко, вкрадчиво, за ним слышалась не слишком тщательно скрываемая улыбка.       Антон молчал, потому что в душе не помнил, что заставило его взять сигареты и съебать на улицу. Спорили о чем-то, может о фильме, наверное о фильме. Со смехом сначала, соревнуясь в аргументах, потом зачем-то набрали оборот, уперлись. Арс уже не улыбался, и Антон не улыбался тоже, потому что его бесило, с какой неопровержимой уверенностью Попов пытался его убедить в какой-то херне, не имеющей смысла.       — Пойдем к морю.       — Пойдем.       В сентябре посреди ночи в будний день могло показаться, что они одни на этой планете, хотя сентябрь выдался бархатным, сладким, как переспевший персик.       В сланцы набивался песок, колол пальцы. Раздражение уже не кололо, и это казалось невероятной магией.       — Арс, — позвал Антон, кубарем спустившись к пляжу, споткнувшись о мокрую гальку. Обернулся — силуэт Арсения выделялся на фоне темного неба, тот смотрел спокойно, улыбался мягко.       — Как мы так умели, Арс? Как мы, блять, так умели?       — А что уметь, Тош? Пиздеть — не мешки ворочать.       — Да нет же.       Море шумело совсем рядом, темное, спящее и ленивое, дышало размеренно и тяжело, катая мелкие камушки. Сгоревшие днем лопатки, щедро намазанные сметаной, пощипывало и зудило.       — Мы ведь не такие были. Да и есть. Мы не такие, Арс.       — А какие? — Арсений улыбался совсем рядом, только руку протяни. Антон протянул.       — Нет, подожди, слишком далеко.       Вместо моря звучал голос, и Шасту хотелось расплакаться от отчаяния. Словно в детстве, зимним поздним вечером, когда ждешь мать с работы, и кажется, что она не придет никогда, хотя задерживается всего минут на пятнадцать от силы. Но для тебя пятнадцать минут длятся вечность темноты, холода, сползающих кусающихся колгот, щёлкающей под подоконником батареи.       Ветер на тёплом пляже принёс пригоршню снега.       — Возвращай его назад скорее.       — Я не хочу назад, — просипел Антон темноте, пытаясь нащупать ладонь Арсения. — Не хочу. Назад.