Tabula rasa

      Антон задумался и отложил телефон. Блеклая лампочка доживала последние дни, но ее уютный приглушенный желтый свет был очень кстати.       Арс — небритый, встрёпанный, лениво развалившийся на стуле и копошащийся вилкой в спагетти, никак не тянул на рокового мужика мечты. Не то, чтобы у Шаста хоть когда-то был мужик мечты, но если бы был, точно не такой.       Антон знал, что если сейчас вытянет ногу, то наткнется на тёплую мягкую ступню. Стол для двоих был ужасно тесным, Попов смеялся, что шведы никак не могли предусмотреть существование Шастуна, и вообще, стоило сказать спасибо, что мебель не вьетнамцы изготавливают. Юморист хренов.       Арсений никак не тянул на мужика мечты в этой своей домашней темной футболке, спортивных штанах и привычкой называть тапки исключительно комнатными туфлями, не расставаясь с ними. Но он был настолько своим, что горло перехватывало.       Арс почувствовал взгляд, поднял голову, вопросительно кивнул. Антон смотрел, просто смотрел, пытаясь ухватить не отдельные черты: всклокоченные волосы, россыпь родинок, вздернутый нос, морщинки у глаз и глубокие синяки, — а всего Арсения целиком, все его лицо.       — Что? — заволновался Попов. — Что ты так смотришь? У меня в зубах что-то застряло?       — Я не хочу тебя отпускать, — сказал Шаст неожиданно даже для себя.       Арс не понял, нахмурился.       — Ты чего, Тош? Театральный сезон закрыт, Добби до осени свободен. Нет, в Петербург надо будет мотаться, но на день-два. А в августе море. Димка, конечно, не поедет никуда, зато Серега уже согласился. До Крыма наконец доберемся.       — Никуда мы не доберемся, Арс. Мы с тобой посремся и расстанемся в августе.       Попов расхохотался.       — Попытка хорошая, но ты можешь лучше, Шаст.       Антон пытался понять, как это работает. Он помнил этот ужин, конечно. Совсем обычный, спокойный, примечательный только тем, что они не ругались. Залипали в телефоны, говорили о каких-то планах. Арс, отдыхая после гонки последних дней сезона, приходил в себя, ленился и отсыпался, что вообще ему было нехарактерно.       Говорить о расставании им и в голову не приходило, несмотря на все ссоры. Сколько их было, тех ссор.       И все же, вот Антон говорит, и Арс отвечает, улыбается, продолжая бездумно копаться в тарелке.       — Я серьезно, Арсен. Мы расстанемся, ты уедешь в Петербург, я останусь в Москве.       Попов перестал улыбаться, сел ровнее, оставил ужин в покое.       — Тох, зачем ты так?       — А потом ты забудешь меня, а я…       — Да что за бред?       — Арс, ты забудешь меня. Сотрёшь из башки все воспоминания, прикинь. Все, до единого. А я…       Антон заткнулся, вскинул голову, всматриваясь в тусклую лампочку. Он пытался найти несоответствия. Арс тронул за запястье:       — Что ты?       — А я забываю тебя прямо сейчас. У меня стирают память. Стирают тебя.       Антон моргнул.       Та же кухня, та же тусклая лампочка. Тарелка со спагетти на столе, стакан с водой, телефон. Беспросветное ощущение одиночества, вечер ни о чем, опять залипать в телек не хотелось.       Позвонить Позу, — подумал Шаст, — съездить, Катю навестить.       Нет, не так, все было не так.       Антон моргнул.       Тёплые пальцы успокаивающе касались запястья, и Антон едва не потерял сознание от облегчения. Воспоминание еще не стерлось, Арс был здесь. Шастун вцепился в него, как будто пытался притормозить на разогнавшемся велосипеде, на раскачавшейся качели. Чуть ли не буквально упирался пятками в надежде выиграть время на разговор. Вдруг щелкнуло — он сюда вывалился неслучайно, подсознательно нашел этот вечер. Спокойный, обычный, сколько таких было? Просто вечер за кухонным столом, чтобы схватить Арса за рукав, дернуть, вывалить все это. Что делать, Арс? Что делать?       — Постарайся запомнить, — посоветовал Арсений, и Антон хмыкнул, зажмурился, качнул головой. Ну да, роскошный совет.       — Ага, это ж так и работает. Если не хочешь что-то забыть, запомни.       — Вообще-то, — рассмеялся Попов, — это реально работает именно так.       Логики ему было не занимать.       Телек приглушенно бормотал, только серо-синие пятна скакали по стенам и бликовали на лицо. Антон развалился на диване, лениво листая каналы, Арс — на нем, и, ко всему прочему, уснул. Шаст чувствовал, как размеренно Попов дышит ему в шею, тяжелый, зараза, и очень горячий.       Антон бездумно запустил пальцы ему в волосы, погладил, стараясь не разбудить.       Если ты не хочешь что-то забыть, значит, запомни.       Шаст не хотел это забывать. Ни тяжесть чужого тела, ни тёплое дыхание у шеи, ни ленивую пробирающую дрему, ни даже орущую на улице ночную птицу.       — Слышите меня, — шепотом позвал Антон, крепко зажмурившись. — Я не хочу забывать! Я передумал! Оставьте меня в покое. Оставьте мне, это мое, это только мое.       Арсений крепко спал, смешно приоткрыв рот, у него волосы пахли шампунем Антона.       — Пожалуйста, не надо. Оставьте, это мое. Пожалуйста.       Телек разразился грохотом выстрелов. Антон вздрогнул и проснулся. От неудобного дивана все тело затекло — не пошевелиться, колкие острые мурашки побежали от затылка по спине и рукам. Телевизор продолжал надрываться, пока Шастун, чертыхаясь, пытался непослушными слабыми пальцами справиться с пультом и вырубить звук. Так и не найдя громкость, Антон выключил его вообще, оставшись в оглушающей после шума тишине и темноте.       Занавески гостиной лениво колыхались, за окном вскрикивала птица. Что она вообще забыла в Москве, интересно?       Антон широко зевнул, покрутил шеей, попытался нашарить телефон, чтобы посмотреть время. В последнее время он часто вырубался так в одиночестве на диване под телевизионную жвачку. Спасибо, что пока не докатился до Первого канала и «Пусть говорят».       Надо было идти в кровать. Добираться впотьмах через квартиру, постараться не уебаться о журнальный столик, караулящий сотнями своих острых углов каждую ночь, рухнуть в смятую, неубранную с утра по запаре постель.       Шаст со стоном повалился обратно на диван, поджал колени. Он уже чувствовал, как сильно завтра пожалеет. Но очень хотелось спать, а еще сильнее — перестать ощущать невыносимое сосущее внутри одиночество.       — Антоха, подъем!       Шастун постарался поглубже закопаться головой в подушки, подальше от зашкаливающе бодрого голоса Попова. Арс приехал накануне, пока Антон убивался на очередном жирном дне рождения жирного московского бизнесмена, отстегнувшего целую котлету налички.       Антон ввалился в квартиру поздно ночью, споткнулся о сумку в коридоре, едва не навернулся. Дополз до кровати почти на ощупь, на автопилоте, скидывая шмотки на пол по пути. На угрызения совести сил не хватало. Он рухнул в постель, подтянул к себе теплого спящего Арса, скинувшего во сне одеяло на пол, прижал, вдохнув знакомый запах, и вырубился, даже толком не обрадовавшись.       Радоваться теперь, когда Попов его бездушно тормошил, не получалось вообще.       — Проснись и пой, Шаст!       — Заткнись и спи, — прохрипел Антон в ответ.       Арсений расхохотался, потрепав его по волосам. Антон замычал и потянулся за ласковой ладонью.       — Сколько времени?       — Уже десять.       — Всего десять! — невнятно простонал Шастун, не открывая глаз.       Он неловко выбросил руку назад, нашарил бок Арсения, грудь, футболку, покрепче схватил ее в горсть и потянул на себя, опрокидывая Попова в постель. Тот забарахтался, но сбежать не пытался.       — Тох, я чисто на выходные, завтра вечером обратно.       — Угу.       — С Позом хочу повидаться успеть, и с Катькой. Саве нашел набор, как она хотела, с Белоснежкой. Отмывать Димке квартиру от пластилина всю следующую неделю.       — Угу.       — Шаст, ну хватит дрыхнуть, а?       — Арсен, будь человеком. Я домой вернулся в четыре утра.       — Где ж ты шлялся? — шутливо подначил Попов.       — Бабло рубил. Надо же как-то, — Шаст широко зубасто зевнул, — оплачивать квартиру, чтобы тебе было куда наведываться.       Арсений напрягся, Антон мучительно застонал:       — Арс, только не начинай опять, ради всего святого.       — Я ничего не начинаю, — не глядя Антон слышал, что тот больше не улыбался. Очень хотелось обратно уснуть, а не выяснять отношения. — Я тебе давно предлагал…       — Да не нужно, чтобы ты платил за мою хату, — Шастун с трудом, но все же разлепил глаза.       — Но ты же сам сказал, что…       — Да пошутил я, блин. И без твоей сиятельной графской задницы мне надо платить за чертову квартиру. А еще за продукты, пивас, такси и билеты до Петербурга иногда.       — Я у тебя провожу без малого половину года, это было бы справедливо.       — Справедливо было, если бы ты совсем перебрался, — Антон снова во весь рот зевнул, — а не это.       — Я не могу, у меня…       — Театр, программа, Питер, да-да, — перебил Шаст. — Знаю, знаю. В Москве ведь этого ничего нет.       — В Петербурге тоже есть телевидение и корпораты, — огрызнулся Арс, — но ты как-то не очень торопишься.       — Это другое.       — Еще бы.       Магия утра исчезла. Невысказанная обида набухла, легла третьей между ними, тяжелая, плотная, рыхлая. Арс собрался подниматься, но Антон не разжал руку, наоборот, подтянул его ближе.       — Там кофе стынет.       — Нахуй кофе. Мне такая ебала снилась, Арс, представить себе не можешь.       — М-м?       — Снилось, что я тебя забываю. Типа, мы разбежались, и я решил все воспоминания о тебе стереть.       Попов возмущенно поднял брови, но Шаст не дал заговорить:       — Но ты первый начал!       — Да, конечно.       — Отвечаю.       — И чем закончилось? Ты меня забыл?       — Ты меня разбудил.       — То есть, если бы не я, ты бы сейчас и дальше меня забывал? — Арсений улыбнулся. — Может, на самом деле ты продолжаешь спать, Тох? Ты видишь свои руки?       Шаст задрал брови:       — Чего-о?       — Во сне человек не может видеть рук. Это же самый первый способ проверить, спишь ты или нет.       — И часто ты это проверяешь?       — Почти каждый день, как с тобой связался.       — Эй!       — В хорошем смысле! Ладно, есть еще один способ.       — Что еще нельзя во сне увидеть? Хуй?       — Ты такой оригинальный, — закатил глаза Попов. — Во сне не получается читать. Сейчас, подожди, я на минутку.       Арс скатился с кровати, утопал куда-то из поля видимости. Антон лениво пялился на тонкие шторы, между которых просачивался белесый солнечный лучик.       Арс вернулся быстро.       — Книга, — торжественно объявил он.       — Заебись, — не впечатлился Шастун.       — Читай, — не отставал Арсений. У него в голосе начинала звучать тревога, Антон в недоумении приподнялся. Чего разволновался? — Читай, Тох.       — Что читать?       — Да что угодно, блин! Хоть одно слово прочитай мне.       Книгу Антон помнил, ее притащил Арсений. Толстенный роман про пацана, случайно укравшего картину. В обратную дорогу Попов купил что-то еще, поэтому книга так и осела на полке Шастуна. Антон даже пытался пару раз ее начать, но не зашла вся эта эстетика старой мебели и бесконечной рефлексии.       Он уставился на обложку. Нарисованная птица сурово таращилась в ответ. Буквы названия скакали выше, яркие, красные. Смысл ускользал.       Шаст сел ровнее, протер глаза, снова уставился на обложку.       Читать не получалось.       Его выбросило в какие-то далекие детские воспоминания.       У него на руках книга — большая и цветная, про Конька, мать его, Горбунка. Типографии девяностых не скупились на краски, пытаясь компенсировать серость происходящего вокруг пиздеца, но Антон еще слишком маленький, чтобы его — пиздец — понимать. Антон ведет пальцем по буквам, которых не знает, он даже не знает, что это — буквы, просто череда странных узоров. Антон ведет пальцем и пытается найти что-то общее, он чувствует скрытый за закорючками смысл: огромный, невыразимый и большой, как счастье, но пока недостижимый. Это злит. Книжка летит на пол.       Книга упала на пол.       — Я не могу читать, — резюмировал Шаст. — Ладно, хорошо. Арс, о чем мы разговаривали тем утром?       — Я привез Саве игрушку про принцесс, — пожал плечами Арсений. — Хотел наведаться к Позовым.       — И мы посрались из-за платы за квартиру, ага, дальше что?       Шаст приложился затылком об стену.       — Ты обиделся. Я уснул. Проснулся через пару часов, ты уехал к Катьке, я, как дебил пил чай, хотел тебе позвонить, но не звонил.       — Почему?       — Да хуй знает. Гордость же.       — Что было потом, Шаст?       — Ты написал мне первым. Предложил пойти поужинать вместе в какой-то новый ресторан.       — Ты согласился?       — Разумеется.       — Шаст.       — А?       — Что было утром?       — Что?       — Утром. Что было утром? Как ты проснулся?       Ощущение желания спрятаться поглубже в подушки. Солнечный луч, пробивающийся между шторами, тоненький, с пляшущими в воздухе крохотными пылинками.       — Ты помнишь меня утром, Шаст? Это важно.       В воздухе подрагивали пылинки, луч медленно полз по полу к подушке. Антон проснулся, когда свет добрался до его лица и упал на глаза. Столько раз он обещал себе купить новые шторы, такие, чтобы вообще свет не пропускали, зачем солнечный свет в спальне?       Потому что Арсений любит, когда по утрам светло.       — Арс, ты приехал на выходные. Я помню это. Мы провели два дня вместе.       Арсения рядом не было. В комнате не пахло кофе, не пахло чужим присутствием.       — Ладно, — обозлился Антон. — Хорошо. Хорошо. Будем играть по вашим правилам. Что там говорил этот хрен в халате? Ассоциации. Все дело в ассоциациях. Я просто не буду о нем думать. Ага?!       На секунду Антону показалось, что это сработает.       — Не думай о белой обезьяне, Антон, — раздался голос Арсения за спиной, и Шастун аж передернулся, вскочив с дивана.       — Ты бредишь?       — Я? Нет, — отозвался Попов, поморщился и застегнул куртку до горла. На его рыжие пластиковые безумно модные очки угодило несколько дождевых капель.       — Тогда что за тупорылую чушню ты несешь? — огрызнулся Шастун, машинально накинув капюшон. Оглянулся, растерянно отыскивая взглядом диван, стены и столик, на котором пару лет уже красовалось прожженное пятно от сигареты. Не нашел ничего кроме неясных силуэтов домов и мокрого асфальта.       — В душе не знаю, ты это где-то прочитал. Наверное, в паблике с интересными фактами. Там говорилось, что ученые провели эксперимент, попросив людей не думать про предметы красного и зеленого цвета.       — А обезьяна тут причем?       — Это вроде из басни. Или притчи, — пожал плечами Арсений, шагнув на мостик над каналом.       — Ты хуево рассказываешь истории, Арс, — признал Антон, ежась.       — Просто ты хуево помнишь познавательные факты, — усмехнулся Попов. — Был бы я в своей голове, то по полочкам уже все разложил, но мы у тебя. Суть в том, — произнес он раньше, чем Шастун бы возмутился, — что если ты хочешь «не думать об Арсении», ты будешь думать об Арсении. Понимаешь, Шаст?       — А делать-то чего? — растерянно моргнул Антон. Он остановился, нахохлился, втянул шею. — И почему так холодно? Ненавижу, сука, холод.       — Может, окно открыли? — пространно отозвался Арс. — Короче, смени формулировку. Нарушь цепь ассоциаций. Они тебе помогают, чувствуешь? Холодно, Антон. Думай о холоде. О воронежской зиме, когда утром надо по темноте в школу пиздошить. Об отоплении, которое только к ноябрю дают. Холод, Антош, это именно то, что тебе сейчас надо.