Tabula rasa

      Холодно. В первой московской квартире зимой было ужасно холодно. Старые трубы в потрескавшейся краске практически не грели, а стены из говна и палок не удерживали последних крох тепла. Шаст надевал по два свитера за раз, постоянно шмыгал носом и вообще старался тусить на чужих хатах чаще, чем на своей. Батл приближался, было пиздецки страшно, он бубнил монолог вслух снова и снова, пока слова не превращались в мешанину бессмысленных звуков, застревающих на языке. Холод и страх — все, что осталось в воспоминаниях от той зимы.       Домой звонить не хотелось: мать бы снова начала причитать, мол, пора заканчивать заниматься глупостями, ищи нормальную работу, Антош. Димка умотал с Катей на футбольный матч. Шаст поспорил с ним, что после такого первого свидания Катя вообще больше никогда не заговорит с Позом. А со своей девчонкой он расстался перед самой поездкой в Москву. Не специально, случайно так вышло.       — С-с-сука, холодно как.       Антон вытряхнул сигарету из пачки, закурил в приоткрытое на кухне окно.       Арс постоянно так делал. Открывал форточку и курил, устроившись на подоконнике.       — Тебе, может, еще плед и кофе принести? — хмыкнул Антон. — Ну, чтобы смотрел на дождь и думал о нем?       Попов повернулся, рассмеялся.       — Зачем мне думать? Сам, вон, пришел.       — Арсен, ну квартиру прокуришь. Лень что ли на балкон выйти?       Арсений улыбнулся и с невинным видом вытолкнул бычок в форточку.       — От твоих толстовок дыма и то больше.       Он сидел на подоконнике, болтая ногами, шаркая пятками по полу, смотрел, с любопытством склонив голову к плечу. Глаза светились весело, тепло. Только Арс так умел смотреть, никто больше, никогда.       Антон подошел ближе. Его тянуло, как спутник тянет к планете. Что ни делай, чем ни занимайся, только чуть-чуть отвлечешься, и вот тебя уже развернуло неведомой силой, и ты бессилен что-то изменить.       Шаст не хотел ничего менять. Он провел ладонями по бедрам в плотной, шершавой на ощупь джинсе, потянул на себя. Арс прижался спиной к стеклу, вздрогнул, неуютно повел плечами:       — Холодно. Антон, не отвлекайся.       Холодно. Холодно было в актовом зале, в них всегда почему-то стоял ебаный дубак, даже в Москве. Ходишь, как дебил, спрятав ладони в подмышки, стучишь зубами, и так пока не выскочишь на сцену под адреналином. А там уже начинается жара.       Многие любили до концерта прибухнуть, но Поз держал команду в ежовых рукавицах. После — сколько угодно, были наготове и запасы, и вписка. Либо праздновать, либо… Да не, только праздновать.       — Тох, ну ты чего? — А вот и Позов, вспомни солнышко. — Скучаешь? Пошли покурим.       — Ну пошли.       С неба сыпала какая-то хмурь: не дождь, не снег, хрен поймешь. Шаст прикурил, встал спиной к ветру, поежился.       — Че, нервничаешь? — Димка на позитиве, притопывал себе, лыбился. Он щекастый и довольный, свалил с командой в Москву прямо перед сессией и вообще не парился. — Не ссы, Шаст.       — Да не ссу я. Просто все как-то, — Антон взмахнул руками. Пепел с сигареты осыпался от резкого движения, — не правильно, Поз. Мне ж, блядь, давно уже не семнадцать.       — У тебя подростковый бунт опять начался? Русским по белому написано: не курить, — Антон виновато прибычковал сигарету и выкинул улику в окно, второй рукой спешно разгоняя дым.       — А у меня пропуска нет!       — Застукают с сигаретой — и не будет никогда, — Арсений не пытался изображать строгий вид даже для вида.       Антон закинул руку ему на плечо, притянул к себе.       — Я тогда к тебе в гримерку буду по стене лазить. Как Человек-Паук, — пообещал Шаст, поцеловал теплое местечко за ухом. — Только у меня паутины нет. Сбросишь косоньки?       Он дурашливо дернул за короткую прядку волос.       — Хрен тебе, а не косоньки!       — Хрен? Не, там холодно. Скукожится.       — Придурок, — расхохотался Арсений. Повернулся. В глазах светилась тревога напополам с влюбленностью. — Думай дальше про холод, Тош. Когда еще было холодно?       Холодно. В детстве зимой идти в школу, в первую смену, считай, что ночью. Окна светились желтыми леденцами, снег хрустел под ногами, за спиной тяжелый рюкзак кренил в сугроб, в руке болтался пакет с рекламой сигарет, в пакете — сменка. Мужественный ковбой Мальборо в модных джинсах истерся, на нем несколько дней подряд катались с горки. За это доставалось дома, плотные цветные пакеты были на вес золота, но больше кататься не на чем.       Антон шагал по тротуару, иногда поскальзывался, очень сильно мерз, с тех пор он и невзлюбил холод. А до школы еще два квартала темноты.       Первым уроком русич, потом литра, скукотища. Вот, если бы можно было заниматься чем-то интересным. Только бегать по коридорам или смотреть фильмы с Джимом Керри и кривляться. Он ведь так живет, почему Антону нельзя?       — Потому что, — говорила уставшая мать. Она возвращалась с работы поздно, хваталась за все возможные подработки. Антон больше не боялся быть дома один, он смотрел телевизор, делал уроки, прижимался спиной к щелкающим батареям. — Потому что есть ответственность, Антон. Надо взрослеть.       Антон возненавидел ответственность.       Антон шел в школу. Снег скрипел под ногами.       — Кем ты в детстве хотел быть? — Арс мечтательно уставился в небо, запрокинув голову. Море шумно дышало рядом. Сентябрь обнимал теплыми душными, пахнущими солью лапами.       — Джимом Керри, конечно.       — В смысле комиком? Или прямо им самим?       Антон рассмеялся:       — Не то, чтобы для меня была особая разница. Я смотрел его комедии, вообще все до единой, и думал: хочу так же. Кривляешься, смешишь других, и тебя за это любят.       — Тебя, наверное, и так любили.       — Конечно. Но это другое.       — Ага, я так и понял.       — А ты?       — Что я?       — Не тупи, Арсен. Кем ты хотел быть в детстве?       Арс пожал сгоревшими плечами.       — Актером, разумеется.       Антон передразнил:       — Разумеется, — и рассмеялся.       — Шаст, тебе больше не холодно?       Антон удивленно поднял брови:       — Арс, ты чего, духота такая.       Попов грустно улыбнулся.       — Наверное, закончили проветривать. Как-то не очень у нас получилось, да?       — Почему так? Я не помню, о чем думал, не помню, что забыл.       — Тох, в этом смысл забывания, знаешь. Ну, не помнить.       Шастун закатил глаза. Арс снова рассмеялся, повернулся к морю.       — Слушай, ну не могу же я прямо совсем все забыть? Я про тебя помню миллион вещей.       Арсений улыбался.       — Нет, правда. Я помню, что ты амбидекстр и обожаешь этим понтоваться. Ты носишь перстень, чтобы по дурацкой примете никогда не жениться, любишь идиотские толстовки. Непонятно, и поэтому смешно шутишь, любишь заумные романы, пьешь белое вино, темное пиво и текилу, а виски всегда мешаешь с газировкой. Слушаешь тупые шоу по радио, подпеваешь попсе девяностых. Ты не любишь помидоры и салат, но жрешь оливки и грейпфруты. Я знаю про тебя так много, больше, чем про себя. Что со всем этим будет?       Арс снова пожал плечами.       — Врач говорил, что разрушаются ключевые воспоминания, узлы ассоциативной сети. Без связующих нейронных связей все побочные не смогут объединиться в целостную картину и процесс забывания будет происходить естественным подсознательным образом.       Арс говорил, а Антон с тоской подумал: это ведь он сам себе сейчас сказки рассказывает. Настоящий Арсений в Петербурге, где-то рядом совсем. Спит или, скорее, мается от бессонницы. Залипает в телефон, листая бесконечную ленту Инстаграма, пялится иногда в темное окно. Не курит, потому что таскал Шастовы сигареты, но никогда не покупал свои.       — Ау, Земля вызывает Шастуна, прием!       — Слушай, ну это ведь еще не все. Я еще могу попробовать…       — Шаст.       —…на что-то другое отвлечься. Не вышло с холодом, хуй с ним. Есть еще…       — Шаст!       —…куча другой погоды и ассоциаций тоже. Не ты же один у меня в голове.       — Шаст, блин!       — Что?!       — У тебя в голове скоро совсем меня не останется.       — Арс, ну ты чего?       — Давай просто…       — Не вздумай сдаваться!       — Просто проживем, что осталось, и все. Здорово ведь было, нам с тобой, правда?       — Охуенно было.       — Ну и вот.       Арсений улыбался, глядя на море, подперев подбородок.       — Что — вот?       Арс в закатном солнце — рыжем и горячем, выглядел так, что все слова поперек горла вставали. Это не про наслаждение было, а про безысходность, соленую и тяжелую, неповоротливую.       — Что — вот, Арс? Ощущение, будто мы сейчас умирать ляжем на этом песке у моря.       — Как в Достучаться до небес?       — Ага, почти. Только тут даже песка нет, галька дурацкая. Арс.       Попов наконец перестал таращиться на море, повернулся к Антону, и тень наполовину скрыла его внимательное и грустное лицо.       — Эта история заканчивается не здесь, Шаст.