Tabula rasa

      — А где?       — Что — где?       Арсений оглянулся, улыбаясь, мать его, ослепительно. Шаст в душе не знал, почему остальные этого не замечали, не пялились, пальцами не тыкали? Ему казалось, что буквально все прохожие, смазывающиеся на периферии зрения в смутные цветные пятна, должны просто по лицам их понимать. Конкретно по-антоновому — что он влюблен насмерть.       — Вход на крыши эти твои где? — напомнил Шастун, припуская за Поповым, единственным человеком на свете, за чьей длиной шага Антон может не успеть, если расслабится. — И вообще, почему ты повел нас гулять в дождь?       — Конкурентов на крышу меньше, — отозвался Арсений, будто удивившись: как это Антону не очевидно.       — Конкурентов убиться, наебнувшись на скате, я полагаю? — вскинул брови Шаст. Ему хотелось раз в жизни хотя бы изобразить взрослого и сознательного человека. Хотя бы на секундочку. Но улыбка по лицу ползла абсолютно дебильная, абсолютно счастливая.       «В Москву, Антоша, как известно по работе, а в Питер по любви», — просто сказал ему Арсений, и Антон где-то внутри себя совершил кувырок смертельного падения, потому что они не называли это так. Они вообще никак ничего не называли, и были от того неистово счастливы. Антон ехал к Арсению, по факту — по любви. Шах и мат, дурацкие сувенирные магнитики.       Арс, конечно, был чокнутый. Это факт. Сказал: все, все, Шаст. Сказал: ну хватит сидеть, ну ты куда приехал?       — Я еще посижу, Арс. Я же не на день, — сопротивлялся невыспавшийся Антон, небритый и заебанный. Он, вообще-то, сразу после работы рванул, сразу с нее и в аэропорт.       — Белые ночи теперь не скоро, так что дни, Шаст, короткие. Каждый час на счету.       Шастун, конечно, выделывался для виду. Толстовку переодел, зажал Арса у шкафа, в губу укусил мстительно.       — Я голодный как пиздец, а ты мне тут вино, — ворчал Антон, а сам хлебал без зазрения совести, устроившись задницей на неустойчивых металлических перилах. Честно говоря, дальше он и шагу не рисковал ступить, потому что с его неуклюжестью путь был только один: головой вниз прямиком в колодец. Колодец из домов.       — Ну хорошо ведь, — непрошибаемо улыбался Арсений. — Разве нет?       — Охуенно, — согласился Антон, не думая ни секунды, глядя на Арса снизу вверх. На него — счастливого, красивого, лучше всяких крыш. Что там за спиной? Знаменитый шпиль Адмиралтейства? Похрен вообще. Попов отхлебывал из горла, пританцовывал на краю, запрокидывал лицо к дождливому слезливому небу.       Было хорошо.       Арс помотал головой.       — Нет, Тох, без Зверей обошлось как-то. Во времена моих дискотек, знаешь, под другое целовались.       — Под Пугачеву что ли? — заржал Шастун.       Они сидели в квартире Попова, свесив ноги на улицу с подоконника, допивали вино и пьяно хохотали, обсуждая школьные дискотеки.       — Ну чего Пугачева сразу? Белые розы — огонь песня! — Арс хлебнул и принялся напевать наглухо фальшивя.       — Я б тебе за такое не дал, — вынес Антон беспощадный приговор.       Врал конечно. В нем любовь была пьяная, огромная, как воздушный шарик, распирающий легкие изнутри — дышать тяжело, думать тяжело.       Арс улыбался и смотрел этими своими безумными глазами.       — Не, Арсюх, хуйня все, смотри, как надо!       Антон достал телефон, долго копался в музыке, наконец, с победным видом ткнул в «плей».       Арс смотрел, и Антон был готов на что угодно.       — Вот сейчас припев будет!       Рома Зверь уходил красиво, Антон целовал Арсения, сидя на широком подоконнике его гостиной, свесив ноги на улицу, гладя теплую скулу большим пальцем, пересчитывая на ощупь каждую родинку.       Прямо с подоконника Шаст нырнул вперед, но расстояние в три этажа сократилось до одного шага. Антон угодил кроссовкой прямо в лужу.       — Обязательно добираться какими-то стремными дворами?       Попов ослепительно улыбнулся.       — Конечно, обязательно, Шаст. Ты просто не шаришь.       — В чем не шарю? В гопоте местной? Спорим, от воронежской ничем не отличается?       Арс округлил глаза:       — В смысле, не отличаются? У них знаешь гоп-стоп какой? Слышь, парниш, — он заговорил ниже, сипло, крутанул в пальцах воображаемые четки, — Маяковского читал? Облако в штанах знаешь?       Облака растворились, будто бы ускоренные таймлапсом. Солнце светило яркое, огромное, оранжевое, как апельсин.       — Тох, давай наперегонки до остановки. Кто последний, тот лох.       — Тебе сколько… эй! Эй! Так нечестно! Стой! Стой!       Асфальт бил в пятки, прохожие оглядывались. Попов, припустивший с места, хохотал впереди. Антон поднажал, вытянул руку вперед, поймал теплое запястье, напрыгнул, обхватил плечи, смеясь до рези под ребрами. Они угрожающе покачнулись, но устояли.       — Хрен там, не уйдешь!       Вспыхнул свет, застав врасплох минутную стрелку часов, ползущую к половине третьего ночи.       — Да пожарю-пожарю, — со смехом отозвался Арсений, только не торопился вставать за плиту. Смотрел на Антона чуть диковато, весь встрепанный, с натянутой задом наперед футболкой. Шастун завалился на стул, широко улыбаясь, и, не давая Арсению подойти, уперся ему ступней в бедро.       — Вот и жарь, — ухмылялся Антон.       Арс остановился, кинул взгляд на узкую длинную щиколотку Шастуна, легко поймал стопу, задрал и поцеловал в косточку. Не ожидавший такого Антон хихикнул, дернулся всем телом и чуть не навернулся.       — Пиздец, ты прожорливая гусеница, Шаст, — вздохнул Арсений. — Я хочу сказать — всегда, но после секса вообще. Может, ты богомол? Но мутировал наполовину.       — Проверять будем или обойдемся яичницей?       — Из чужих яиц? Тогда я не против.       Антон захохотал, запрокинув голову.       Пожарить яйца — дело пяти минут, но они промудохались все сорок: сначала Арс рассуждал о разных способах приготовления, рассказывал про мастерство варки «пашот». Антон взял его на понт тут же, машинально, и они, конечно, угваздали кастрюлю к херам, потому что водоворот посреди кастрюли, который Арс намешивал вилкой, разнес яйцо по стенкам.       — Точно не хочешь? Яичный суп, — уточнил на всякий случай Арсений.       Они ели яичницу уже в пятом часу утра: жирную, с колбасой, хлебом и сидром из холодильника. Антон сыто и вяло спорил, что нет смысла ложиться, но отключился моментально, не донеся голову до подушки.       — А это Поцелуев мост, на нем обязательно целоваться надо, примета такая.       Белые ночи в Петербурге — не ночи вовсе. В четыре часа совсем светло, и тихо-тихо, только птицы надрываются. В Москве так не бывает вообще никогда. Нигде так не бывает.       — А что будет, если не целоваться?       — Говорят, к одинокому пешему пути в гостиницу.       — Ах ты ж… жук!       У Попова глаза сияли, и он смотрел на Антона, как никто никогда в жизни не смотрел. Будто он, Антон, кто-то очень-очень ценный, безмерно важный. Намного важнее того, кем он был на самом деле.       От бессонной ночи у Арсения на лице проступили глубокие тени под глазами и морщинки обозначились глубже, но он все равно был такой красивый, что дух захватывало. А еще, очень замерзший.       Шаст отдал ему куртку и, пока Арсений пытался отнекиваться, поцеловал.       У Арса были горячие сухие губы и аккуратные родинки, которые так приятно гладить, одну за другой большим пальцем. Он целовался с закрытыми глазами, и Антон видел каждую длинную ресничку, близко-близко.       — Да ну бли-и-и-ин.       Попов отскочил от неожиданности назад, приложившись поясницей об подоконник, зашипел от боли, выругался.       Растерянный Серега стоял на пороге кухни, нагруженный грязными тарелками.       — Блин, пацаны, ну вы чего, а.       —…самый подходящий момент, чтобы Серега бухнул!       Матвиенко отпил воды, хлопнул бокалом по столу. Ножка так и осталась на столе, бокал — у Сереги в руке.       Антону уже смеяться больно было, казалось, выпитое сейчас носом пойдет.       — Кто, — едва выговорил Арс, — кто это мог сломать?       — Самый трезвый, вот он! Не умеешь пить, не берись!       — Он пил воду и разбил рюмку! Конченный человек!       Взрыв хохота.       — Пацаны, ну вы чего, а.       Антон растерялся, прикрывая Арса плечом, не зная, что делать, куда себя девать. Он давно отвык от необходимости кому-то что-то объяснять, особенно хорошим друзьям, но Серега пялился так удивленно и обиженно.       — Поз, ты только посмотри на это, ну.       К параду позора присоединился Димка, только, в отличие от Матвиенко, лыбился во все тридцать два. Арсений ткнулся лбом Шасту в плечо.       — А я знал, — торжествующе объявил Позов. —  Ты первый день что ли с этими гусями знаком?       У Арса вздрогнули плечи от смеха, Антон слышал его приглушенное фырканье.       — Пять тысяч, пацаны, — простонал Матвиенко. — Я, блин, уверен в вас был на пять! Сука! Тысяч!       — Давай-давай, — потер руки Димка, — я как раз на матч хотел съездить.       — Меня в долю возьми, — встрял Шастун.       — Пять тысяч, — простонал Матвиенко.       На веках сомкнулись теплые пальцы.       — Угадай, кто?       Голову кружило, Антон не всегда успевал поймать изменение положения в пространстве, воспоминания тянулись одно за одним, бесконечная чехарда тепла и смеха.       — Сумасшедший дятел из мультика?       — Щас как клюну!       Антон смеялся.       — Оставайся, Арс.       — Да ну, неудобно.       — Неудобно спать на потолке и до гостиницы в три часа ночи добираться. Вдруг тебя маньяк похитит?       Попов смотрел, скептически подняв бровь. Красивый, даже поверить страшно. Страшно, что он согласится остаться, страшно, если решит уехать.       Антону очень давно не было так страшно.       — Ты сам как маньяк выглядишь.       Антон скорчил злодейскую рожу, поймал теплые пальцы.       — Оставайся.       Они целовались в первый раз, одновременно шагнув друг к другу, столкнувшись в узком коридоре шастовой квартиры. Арсений закрыл глаза, и Антон видел каждую тонкую ресничку. Он осторожно коснулся большим пальцем щеки, будто бы разбить боялся.       — У тебя кетчуп, вот тут, — Антон тронул пальцем уголок губ Арсения, стер. — Все, больше нет.       Арс неловко улыбнулся, провел пальцами по губам еще раз.       — А почему ты не с женой приехал?       Недоуменный взгляд. Антон показал на печатку на правой руке.       — Это же обручальное?       Попов помотал головой.       — Это чтобы точно никогда не жениться. Примета есть такая.       — А, ну тогда хорошо.       Еще один недоуменный взгляд.       — Думал, придется тебя из семьи уводить.       Одно удовольствие наблюдать за эмоциями: замешательство, удивление, сдерживаемая улыбка, а потом широкая, яркая.       — Дурак, ты, Шаст.       — Еще какой.       Я такой дурак, Арс. Мы с тобой, оба, два дурака, два сапога пара. Мы так хорошо понимали друг друга, настолько хорошо друг другу подходили, что острые углы не сглаживались, а скрежетали, высекая искры и разжигая костры. Но только рядом с тобой и было тепло, все воспоминания о тебе — сплошной свет. Холод там, где тебя не осталось рядом. Я ненавижу холод, Арс.       Антон забывал Арсения смеющегося, Арсения спящего, в шутку кусающего за плечо, отбрыкивающегося от щекотки, залипающего в книгу, засыпающего, пьющего вино прямо из бутылки и из тонкого бокала. Забывал, как тот смеялся, как шутил, как зевал, как морщил нос.       Не мог только забыть, как Арс на него смотрел.       Никак не мог.