Tabula rasa

      Музыка громко била битом — бум-бум-бум — будто сердце после пробежки между ребер скачет пинг-понговым шариком.       Шаст провел ладонью по лицу. Он спал всю неделю урывками, по три-четыре часа, не больше, нелегкое время выдалось. Но ради дня рождения Матвиенко все же приехал в Петербург, выкроил выходной.       Опасаясь свалиться без сил и уснуть, Шастун хлебал энергетики, шел дергаться на танцпол, пока футболка не пропитывалась потом, падал без сил на диван, выпивал новую порцию энергетика и повторял круг.       — Ты очень классно выглядишь, — прокричала Варнава ему на ухо, пританцовывая. — Пошли бухать за твой счет.       Расхохоталась, довольная собой, как стая ворон раскаркалась.       Шаст нетерпеливо оглянулся. Он помнил, что должно случиться дальше, но пытался обмануть память, поймать картинку за секунду до.       Взгляд словно бы сам зацепился за Арсения: тот танцевал в толпе, самозабвенно прикрыв глаза. Не дергался, как Шаст или пьяный Димка, а именно танцевал. Красиво.       — Нравится? — понимающе проорала Катя. — Хочешь познакомлю?       И, не дожидаясь ответа, потащила Антона через толпу.       — Глянь, какого тебе нашла, — похвасталась Варнава, повиснув у Арса на шее. Обернулась, бесцеремонно ткнула острым ногтем Шасту в грудь. — Антошей зовут. А это Арсений.       Арсений улыбнулся:       — Привет.       — Серега знает, что ты пришел? — не отставала от Попова Катя. — Он так невыносимо ныл!       — Знает, знает. Уже поймал его, за уши оттаскал.       — А где?..       Арс неопределенно махнул рукой, но Катя восприняла это как конкретное направление.       — Никуда не уходите!       В VIP-зале было тише, спокойнее. На большом столе вперемешку раскинулись подарки, грязная посуда, пустые шоты и бокалы, мокли салфетки в разлитом алкоголе.       Шаст утащил Арсения в самый темный угол, уселся на пол, привалился спиной к стене. Попов без возражений устроился рядом, уложил затылок Антону на плечо, закрыл глаза.        На самом деле все было иначе, конечно. Они неловко пожали плечами друг другу и пошли присматривать за неугомонной Катькой. Та доебалась до незнакомого мужика, потребовала защиты у Шаста и Арса. Мужик быковал всерьез, и Антон заранее сожалел о завтрашних синяках и сбитых костяшках, но Попов, вообще неожиданно, встал, расставив локти, будто, блядь, призывая его избить. Мужик не понял ничего и слился, а Шастун от смеха сложился пополам.       — Не, — говорил Арсений, посмеиваясь — смотри, вот если бы он напал сбоку!..       — А почему ты опоздал, Арс?       — Работал. Канун премьеры же, нас режиссер в хвост и в гриву гонял. Долго сомневался, идти ли вообще, но Матвиеныч такой обидчивый.       Антон обнял крепче, прижался щекой к макушке, растрепанным, влажным от пота волосам.       — Блин, тупо, — усмехнулся Шастун. Арс издал вопросительный звук. — Да тупо, что я сам себе сейчас сочиняю, почему ты опоздал. Я же не спрашивал никогда.       — Ну и ладно, зато версия рабочая.       Арсений как будто бы должен был усмехнуться, но вместо этого его голос звучал растерянно. Он уцепился за руку Антона, сжал пальцы.       — Арс, это все.       — Я знаю, Антош.       Музыка грохотала за стеной, но Антон слышал сердцебиение Арсения, близкое-близкое, ровное.       — Я, — говорит Арсений, — перестал волноваться.       Антон нервно рассмеялся, напомнил:       — Ты в моей голове.       — Вот именно.       У Антона ничего не осталось больше. Ни одного дня, ни одной ночи, кроме этой. Он пока еще помнил, как они попрощаются под утро. Как пожмут друг другу руки, Арс посмотрит, и в первый раз Антон почувствует, как это бывает, когда на тебя смотрят так.       — Арс?       — М-м?       — Ты что же, прямо сразу в меня влюбился?       Арсений молча улыбался.       Антон не помнил, спрашивал ли он это, так что и ответа не знал. А придумывать не хотел. Не мог.       От волос Попова пахло незнакомым горьким шампунем. Шаст потерся щекой еще раз, не пытаясь запомнить, конечно, но пытаясь примириться с чувством потери, затопившим с головой. Огромная черная дыра, оставшаяся вместо воспоминаний, саднила. Ноющая такая боль, пульсирующая.       — Арсен?       — А?       — Я не помню цвета твоих глаз.       Арс снова хмыкнул, не оборачиваясь.       — А ты думал, как у Бродского будет?       — У какого, — Шаст коротко нервно хохотнул от неожиданности, — к херам, Бродского?       — Ну как же? Что-то там, смерть придет, у нее будут твои глаза.       — Господи, Арс.       Попов вздохнул.       — Это все неважно, Антош. Вообще все неважно.       — Ну как так?       — Все эти клятвы про любовь до смерти и после, все слова громкие и тихие, важность цвета глаз и запаха волос. Все это полная чушь. И память не имеет значения тоже. Ты же сам видишь, она пластичная, ты половину сам сочиняешь. И мы думаем, что знаем кого-то, помним кого-то, но в итоге. В итоге не остается ничего.       — Арс, заканчивай. Без психоанализа твоего тошно.       — Потому что все важное не в памяти, Антон. Все самое важное, по-настоящему важное, оно глубже. В сердце твоем глупом.       Шаст предательски шмыгнул носом.       — Давай без твоего идиотского «зорко одно лишь сердце». Я дальше рисунка шляпы «Маленького принца» не читал.       — Неважно. Самое главное ты запомнил.       — Но ведь…       — Если повезет, то еще встретимся. Раз ведь получилось. Это важно. Остальное…       — Арс!       — А?       — Посмотри на меня.       Антон обнимал его, чувствуя тяжесть теплой спины, чужое сердце билось совсем рядом.       — Посмотри на меня.       Темные, влажные от пота волосы пахли чужим незнакомым горьким шампунем.       — Пожалуйста.       Антону не было страшно. Он всего лишь хотел вспомнить цвет глаз и взгляд, и все. Только это.       — Арс!       Антон услышал смешок, почувствовал, как вздрогнули плечи. Арсений начал медленно, будто во сне, оборачиваться.