В погоне за счастьем

— Ну что же ты не летишь, братец? — спросил Иккинг, едва сдерживая скупые слёзы. — Тебе пора, ты должен быть с ней, понимаешь? — он погладил чёрную чешую, задержал пальцы на тёплых драконьих щеках, он видел себя, потрёпанного, взъерошенного, с поломанными крыльями за спиной, в расширенных чёрных зрачках, он слышал свои слова как бы с обратной стороны измятой луны, и голос его наливался свинцом. Решимостью. Дневная фурия стояла в нескольких метрах от них — она уже нетерпеливо расправила крылья, подставила свою смазливую мордашку колючему морскому ветру, наслаждаясь долгожданной свободой... любовью. И ждала. Ждала, когда они с Беззубиком улетят прочь и навсегда исчезнут в Скрытом мире, как в сказке. Её голубые глаза следили за их прощанием с каким-то особым вниманием. «Я понимаю, — словно говорили вместо слов её покорное безмолвие, склонённая немного набок голова, оттопыренные уши, — вам нужно время. Я подожду, ибо люблю, ибо благодарна». Иккинг чувствовал это особенно ярко в короткий момент, когда прижался с чувством лбом ко лбу Беззубика — он всё-таки научился читать между строк за столько лет совместной жизни с драконами. Они простояли так, казалось, целую вечность, будто последний месяц обманчивого лета давно сменился на ненастную осень, потом — на суровую зиму, ещё дальше — на легкомысленную весну — и снова лето. Только шелест медной листвы, подхваченной резкими порывами воздуха, оповещал об обратном: прошло всего несколько мгновений. — Только помни, братец, я буду всегда тебя любить. И буду о тебе помнить. Обещаю, — выдохнул Иккинг, первым отступая назад, поскрипывая своим проклятым протезом. Беззубик недоуменно разглядывал его несколько секунд, не решаясь сдвинуться, затем будто бы вспомнил о чём-то и обернулся к Дневной фурии, которая с драконьей небрежной улыбкой сделала намекающий взмах своим белым крылом, мурлыкнула. Он приблизился к ней, приласкав касанием носа к носу и снова скользнув взглядом в сторону Иккинга. Будто одаривал его последним «прощай». Иккинг понимающе ему кивнул, чувствуя, как невыносимо жгло его глаза, однако слёз не было. Они застыли. Им нельзя было скатиться по щекам. Не во время их последних мгновений «я рядом» и «я буду помнить». Он, не способный отвернуться, пялился на свой самый удачный чёрный хвостовой плавник и гордился. Его грудь распирало грустью, гордостью, радостью и надеждой, что всё будет в порядке теперь, когда больше никому не угрожали ни Драго, ни Гриммель. Дом викингов был здесь, на Новом Олухе, где шуршала высокая жёсткая, как конский хвост, трава и где шумело почти чёрное молчаливое море. Дом же драконов прятался за горизонтом, далеко-далеко, на краю света. Иккинг помнил сияние кристаллов и неоновые огни забытого королевства, куда никогда не ступала человеческая нога, не должна была ступать. Иккинг снова кивнул, одним движением повторяя: «Да, братец, лети, я тебя никогда не забуду». Беззубик встрепенулся, моргнул. Его низкое урчание и странная интонация вызвали странную реакцию — что-то похожее на обиду, отразившуюся на мордашке Дневной фурии. Она с вопросом взглянула на Иккинга, снова обратила внимание на Беззубика, фыркнула и надавала ему по носу своей изящной белой лапой. Всего в одно мгновение она вспорхнула и растаяла в синем небе. Драконы за ней не полетели. Иккинг стоял как вкопанный на своём месте, уставившись на точку, где исчез осколок будущего всего вида ночных фурий, от которого, видимо, отреклись. Но в пользу чего?.. Беззубик поднял голову вверх, прикрывая как-то устало глаза, просидел так немного, набираясь сил и не издавая ни звука. Иккинг осторожно сделал несколько шагов к нему, вопросительно заглядывая в светло-зелёные глаза, в которых не было ни сожаления, ни угрызений совести — только бесконечная зелень и блеск. — Почему ты не улетел? — наконец сокрушённо задал вопрос Иккинг. — Тебе... всем вам было бы лучше в Скрытом мире, а ты так просто отказался и ради чего? — он опустил свою ладонь Беззубику на тёплый лоб. — Братец, ещё не поздно улететь. Лети. Ради будущего. Ради счастья. Ты ведь пожалеешь, если оставишь её одну, я знаю. Окружённый драконами, викингами, морем травы, ветром, лиловыми склонами Беззубик забавно фыркнул, тряхнул головой и в одно быстрое движение повалил Иккинга на землю под невнятные протесты. Он радостно, словно щенок, тыкал носом в грудь, запрятанную в чёрную броню, лизал лицо, помахивая хвостом, а Иккинг всё пытался сопротивляться, театрально жалуясь: «Ну всё, хватит, Беззубик, хватит! На нас же все смотрят!» — но это не остановило потока игривой слюнявой нежности. Беззубик только сильнее прижимал его к душистым зарослям ромашек, осоки, одуванчиков и с охотой продолжал осыпать драконьими ласками. Все тёмно-русые волосы, все щёки, даже ресницы стали липкими, тёплыми. Иккинг, который продолжал лепетать что-то себе под нос, услышал хохотки — это Астрид не сдержалась и прыснула смехом, за ней захохотали остальные: Сморкала, Рыбьеног, близнецы, Валка... всё племя, и драконы с недоуменным вздохом наблюдали за своим вожаком, который не обращал на них никакого внимания. Беззубик устроился на Иккинге, положив свою массивную голову ему на грудь, и его дыхание стало тише, спокойнее. Будто не им пришлось не так давно сражаться против охотников на драконов — на берега Нового Олуха выбрасывало осколки кораблей, обрывки доспехов, шлемы, деревянные древка копий. Последние напоминания о том, что целая историческая страница была закрыта. Пора начинать новую. — Похоже, он сделал свой выбор, — раздался мягкий голос Валки, и Иккинг попытался мягко оттолкнуть от себя тяжёлую морду Беззубика. — Он решил остаться с тобой. — Братец, ну всё, ну хватит, я никуда от тебя не сбегу! Вставай! Мне дышать тяжело! — Иккинг попытался нахмуриться, но вместо этого на лице его возникла самая глупая улыбка, на какую он был только способен. — Сколько мне раз повторять, что это всё не смывается! — он всем своим существом захохотал, бросив попытки нацепить на себя серьёзную мину, и Беззубик тоже отозвался ухающими-мурлыкающими смешками, наконец выпуская его из своих настойчивых объятий. Иккинг отряхнулся, пытаясь пригладить и без того прилизанные волосы, фыркая, вытирая ладонями скулы. — Чисто с технической стороны драконам было бы правильнее вернуться в Скрытый мир, — задумчиво протянул Рыбьеног, но тут же растаял, когда Сарделька пихнула его боком, языком проведя по тыльной стороне ладони. — Но я не представляю, как мы были бы без них. — Кривоклыку не нужен какой-то там Скрытый мир, он знает, что его место рядом со мной, — Сморкала фыркнул самодовольно, и Кривоклык тут же взмыл в небо, направившись в сторону заходящего солнца. — Эй! Кривоклык! А ну назад! — он нахмурил брови, срывая голос, затем осознал, что всё это бесполезно, и пожал плечами: — Это он решил просто размяться, говорю вам, он бы меня никогда не бросил из-за какой-то девчонки. — Да ну? — усмехнулся Рыбьеног. — А помнишь тот случай, когда... — Заткнись, Рыболикий. — Ну что же! — Иккинг, пытаясь избавиться от липкой слюны на руках, на лице, на волосах, поднялся. — С этого дня мы начинаем строить наш Новый Олух, лучше прежнего, и на этот раз мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы сохранить мир между всеми нами и драконами на века. Дома сделаем надёжнее, выделим места для драконьих стойл... — продолжил он уже тише, почти бормоча слова себе под нос, и толпа расступалась перед ним и Беззубиком, перед двумя вождями, которые вели свои народы по пути к свету, к сотрудничеству. — Одним словом, народ, у нас будет время воплотить наши самые смелые мечты, — заключила Астрид, и каждый викинг, мужчины и женщины, дети и старики, подхватили: «Ура, ура, ура» — когда солнце провожало их спины последними вечерними лучами.

***

— Где ты был, братец? — Иккинг оторвался от своих чертежей, устало помассировав висок, когда услышал знакомое урчание за спиной. При жирном блеске длинной свечи Беззубик напоминал демона со светло-зелёными глазами, горящими в полутьме комнаты; он держал что-то в зубах и склонял голову почти виновато и покорно, а его хвост всё не находил покоя — то и дело вилял туда-сюда с новым чёрным хвостовым плавником. — Что это у тебя? — Иккинг сделал уверенный шаг во мрак угла и невольно почесал Беззубика под тёплым мягким подбородком, услышав в ответ удовлетворённое мурлыканье и тихий стук: на пол, возле его железного протеза, опустилось нечто, покрытое блестящей липкой слюной. Беззубик выглядел беспокойно, нетерпеливо. Носом придвинул свою находку и вопросительно наклонил голову, оттопырив с любопытством все восемь своих ушей. Уселся, нетерпеливо перебирая передними лапами, когтями сжимал и разжимал новую шкуру медведя, лежавшую на полу перед рабочим столом. Находкой оказался треугольник — чёрный, со странными надписями, которые покрывали всю гладкую поверхность. Иккинг нахмурился, внимательнее прощупывая неизвестный предмет, пока Беззубик с интересом наблюдал за его тонкими пальцами, которые скользили вверх и вниз, по бокам и по основанию. — Странная вещица, — только и смог задумчиво протянуть Иккинг. — Где ты её отыскал? Беззубик загадочно повернул голову в тёмный угол спальни, отказываясь раскрывать свой секрет, только хвост продолжал вилять: «Я бы рассказал... да не могу». Иккинг вздохнул, направляясь к своему столу, усаживаясь на недавно сколоченный стул с мягкой синей подушкой. На мгновение в доме воцарился порядок — порядок ночного долгого часа, когда зарево восхода ещё далеко, и лишь звёзды, незначительные белые точки, сияют на чёрном полотне, словно дыры, оставленные арбалетными болтами. Спала деревня. Спали стены, пропахшие смолой. Спали травы и птицы. Одни мелкие летучие мыши, поселившиеся в каком-то доме, разрезали своими перепончатыми крыльями воздух конца сентября. Беззубик приблизился к Иккингу сзади и бесцеремонно устроил голову у него на макушке, и Иккинг резко развернулся, нарочито строго заговорив: — Беззубик, я же просил так не делать, когда я работаю! Беззубик недовольно заворчал, выждал момент, а потом снова приблизился к Иккингу со спины, заглядывая ему через плечо. Особенно его интересовали человеческие пальцы — светло-зелёные глаза следили за каждым их незначительным движением. Заворожённо. Неотрывно. Ветерок затекал с улицы, словно студёный горный ручей, сбегавший с резких скал и тёмных отёсанных валунов, и прохлада сентября забиралась под ткани, под шкуры; покачивалось пламя свечи, временами испуганно вздрагивая, готовое погаснуть в любой момент, а тени разбегались по спальне, словно чернохвостые чертята. Треугольник заставил Иккинга напрячься. Это была своего рода головоломка: она поворачивалась под странными углами, на основании и на вершине нажимались крохотные лёгкие кнопочки. Он приподнялся, неловко опершись коленом на стул, продолжая вертеть загадочную пирамидку под внимательным драконьим взглядом. Беззубик то и дело заворожённо замирал, когда слышал одобрительные щелчки странного механизма, и на мгновение отступал назад, мотая головой. Иккинг рассматривал углубления, словно сделанные под его пальцы. Хмурился в раздумьях. Всего четыре синхронных нажатия — и из недр головоломки вырвался мягкий голубой свет, зажигая странные письмена на поверхности. Они были незнакомыми, непонятными, но чёткими. Иккинг устроил треугольник на столе и внезапно услышал тихую мелодию, которая стала доноситься из треугольника. Он скосил взгляд на Беззубика, который заметно забеспокоился: всё метался из стороны в сторону, прижимая уши к голове, иногда останавливался и выразительно смотрел на Иккинга с интересом и какой-то тихой мольбой. — В чём дело, братец? — отложив треугольник в сторону, тревожно спросил Иккинг, зная, что не получит слов в ответ — только взгляды. — Я что-то не то делаю? — не на шутку взволнованный, он искал ответы в драконьих глазах, в дрожащих передних лапах, и не мог их отыскать, ибо подсказок не было. Беззубик приблизился к нему в пару шагов и бесцеремонно ткнулся мордой в его бок, как бы подгоняя его, говоря: «Всё в порядке, продолжай, со мной всё хорошо». Он будто хотел сказать ещё тысячу фраз, выразить своё мнение, возможно, даже поспорить и попререкаться, но драконий язык и глотка не предназначались для разговоров. Голубой свет начал медленно гаснуть, а мелодия становиться тише, но Иккинг не позволил им иссякнуть окончательно — ни свету, ни музыке. Стоило ему прикоснуться к гладкой поверхности, как треугольник вновь ожил. Загорелся ярче. Запел. Зашипел. Начал нагреваться. Иккинг по-прежнему не узнавал иностранные символы, одни только ритмы напоминали ему хор голосов, от которого Беззубик вздрагивал всем телом и осматривал себя: свои лапы, свои пальцы, проверял крылья, двигал хвостом... затем по-драконьи устало вздыхал и сам уже тянулся к треугольнику когтями-пальцами. От его касания родилась новая синяя вспышка. Символы обратились в человеческие и драконьи фигуры, перетекавшие из одной в другую и рассказывавшие свои непонятные истории, голоса, человеческие голоса, сливались в унисон. В спальне стало невообразимо светло, словно где-то на потолке зажглась синяя далёкая звезда, в спальне стало громко, словно она оказалась в центре оживлённого рынка, в спальне стало неспокойно, словно её закинуло в чёрный шторм, в злое море. Беззубик попятился назад, двигая с любопытством ушами. На мгновение показалось, что его зрачки стали округлыми, а затем, когда буря голосов и сияния отступила, он первый сделал шаг к столу и, обнюхав треугольник, как-то совсем благодарно лизнул руки Иккинга — будто заставлял продолжать. — Ты меня напугал, — вздохнул Иккинг, стирая вязкую слюну о штаны. — Нет, я не буду больше сегодня трогать этот треугольник. Да, я знаю, знаю, знаю, тебе очень понравилась эта головоломка, мне тоже, но давай уже закругляться. Время позднее, — он зевнул, кивая на окно. — Людям и драконам пора спать. Беззубик недовольно заворчал, пихая мордой Иккинга снова к столу. — Нет, Беззубик, я же сказал «нет». Я не буду сегодня возиться с твоей новой игрушкой. Завтра. Завтра со всем разберёмся, а теперь — спать, — Иккинг приблизился к кровати, скинув с себя рубаху и штаны, и погасил свечку, устраиваясь под чёрной шкурой яка. Он чувствовал кожей недовольный драконий взгляд из темноты, но решил просто не обращать на него внимания — перебесится, успокоится. Среди ночи кровать протяжно заскрипела — это Беззубик улёгся рядом с Иккингом. Горячее драконье дыхание шевелило тёмно-русые волосы, щекотало лицо, и тепло чужого нечеловеческого тела ощущалось даже сквозь толстую шкуру яка. Тишина, висевшая в комнате, пожирала посторонние звуки. Не было слышно ни разборок на улице, ни подлунных прогулок Ведрона, ни овечьего испуганного блеяния. Подобная тишина навевала воспоминания о родном завещанном острове, который пришлось оставить на растерзание природе, мародёрам, чайкам, буревестникам, может быть, диким драконам... И хоть новый остров был больше, выше, безопаснее, память нет-нет да и подсовывала горькую ностальгию, когда в окно стучались первые гонцы рассвета. Иккинг в полусне запыхтел, пытаясь отодвинуться, но Беззубик недовольно заурчал ему почти на ухо и укрыл его своим чёрным крылом, отчего стало душно, но так привычно, точно под ними была детская кроватка, и отец сидел у очага там, внизу. Отец... он всегда проводил вечера за очагом, точа свой боевой топор или изучая старые и новые карты мореплавателей, которые бывали в самых дальних далях — за тридевятью морями от старого знакомого Олуха. Они, отец и сын, Стоик Обширный и икающий иногда от страха Иккинг, любили иногда спускаться на скрипучую пристань. На причудливых кораблях с разными товарами продавали иногда энциклопедии и атласы, на которые Иккинг временами боялся дышать — такими древними они выглядели, но вместо них, вместо страниц и кожаной обложки, он чаще всего получал деревянные мечи и тяжёлые сапоги, потому что ноги викинга, как и голова, были всегда важны. Без ног викинг и не викинг вовсе. А отец растил его воином. Надеялся увидеть в нём второго Стоика Обширного, возможно... Но потом всё переменилось, и Иккинг иногда по привычке хотел окликнуть его: «Пап?» — а затем смущённо замолкал, когда перед очагом теперь изредка видел свою мать. От нахлынувших воспоминаний он сильнее завернулся в шкуру яка, когда Беззубик тоже двинулся во сне. Дремать вдвоём всё же оказалось странно и непривычно — обычно у них были свои определённые места: у человека — кровать, у дракона — его каменная лежанка. Но в последние дни этот устой, эта традиция, как-то пошатнулись. Но Иккинг не злился. Только обречённо вздыхал, зная, что никак не спихнёт тяжёлую тушу на пол, и мирился. Ночи после пропажи Дневной фурии стали другими.