Тропа Койота

      Проводив взглядом жёлтую машину, мы тут же решили завезти аэросани в небольшой гараж у дома Ильи, чтобы они не заржавели ещё сильнее, чем за время нашей поездки. Но на вид они были относительно живы и даже нигде не поломались от буксировки через лес.       – Ну, что теперь будем делать? – спросила я, отряхнув ладони и переводя взгляд с одного своего маленького товарища на другого. Ну и зябко же стало на улице. Лишь бы ребята сейчас не предложили пойти в их любимый еловый шалаш...       – Пойдёмте погреемся! – предложил дрожащий и бледный Лёша. – Хоть к кому домой, всё равно! Главное чтобы куда-нибудь в тепло...       Очевидно, никто не был против этого предложения, и на этот раз мы отправились в гости к Илье.       Он забарабанил кулаками по двери своего дома, крича: «Па-ап!» – а мы стояли у него за спиной на мокром крыльце и тихо ёжились от холода. Дверь бревенчатого дома распахнулась, и из него высунулся мужчина диковатого, но добродушного вида, в свитере и в тёплых тапках с шерстяными носками. Лицо небритое и не достаточно ухоженное, но ещё далеко не старое. На вид ему было лет от тридцати пяти до сорока.       – О, а вы где были, сорванцы? В такую грозу? – спросил мужчина изумлённо.       – Пап, мы сейчас всё расскажем, только впусти нас сначала, ага?       Папа Ильи без пререканий отступил и пустил нас в тесную прихожую дома. С улицы мне показалось, что в доме не было ни единой молекулы кислорода – воздух здесь был до безумия теплым и душным. На полу – тонкий и длинный коврик-дорожка, сплетённый по старой технике из всякого тряпичного барахла. Из комнаты неожиданно выбрался навстречу гостям огромный пёс-сенбернар, отчего стало ещё в два раза теснее.       – Атос, фу! А ну иди обратно! – сказал папа Ильи и пихнул огромную собаку коленом. Атосу этот жест был как слону дробина, поэтому папа пихнул его ещё пару раз, посильнее. – Итак ступить негде, а тут ещё ты вылез, негодный! Ну-ну, топай обратно! Вот же бегемот, а не собака, – огромный и добродушный Атос нехотя послушал своего хозяина, развернулся и ушёл обратно, тяжело дыша и повиливая хвостом.       – Какой милый пёс, – сказала я, улыбнувшись, и сняла с себя сырую куртку.       – Милый-то милый, а всё время под ноги лезет, – сказал папа Ильи. – Так и хочет, чтобы мы ему на лапы наступили. А вообще, в обычное время он живёт во дворе и никому не мешает, но в такую погоду, как сегодня, мне так жаль оставлять его под дождём в маленькой будке... Так, Илья, ну-ка помоги гостям раздеться, а я пока чай вскипячу! – и хозяин дома вышел, освободив нам прихожую.       – Туда ботинки поставь, а тут повесь куртку, – объяснил он мне, так как остальные ребята и так бывали у Ильи дома много раз. Я всё сделала, как надо, и прошла вслед за друзьями в гостиную. Тесный, однако, у Ильи домик. Всё нагромождено, стеллажи набиты книгами до самого предела, на столе, на комоде, на табурете всё какие-то вещи стопками лежат. Печь затоплена, отчего в доме жарко, как в аду. Но кроме температуры у этого дома с адом не было абсолютно ничего общего – здесь уютно, хоть и тесно. Но «в тесноте, да не в обиде».       – Значит ты – дочь нашей новой соседки? – спросил папа Ильи, складывая валявшиеся по всей гостиной вещи аккуратнее. – Веры Карелсен, писательницы?       – Да, верно, – кивнула я. – Так странно – неужели её вся деревня знает?       – Так она как только дом здесь купила, обошла каждого из нас, со всеми контакт, так сказать, наладила, чаю попила. Милая женщина. Мечтательная очень, но да это ничего – писателям такими быть и положено, наверное... Я на неё как посмотрел, сразу увидел, что она натура творческая!       – Да, этого сложно не заметить... – невесело ответила я.       – Вы садитесь у печи, погрейтесь – все насквозь мокрые, простынете! – мы послушно сели у печки, а Илья притащил нам пледы и алюминиевые чашки с горячим чаем. Вот это по нашему, вот теперь хорошо. Я окончательно расслабилась и почувствовала, что этот день я никогда не забуду – столько уюта и атмосферы загородной жизни я ещё никогда не испытывала.       – Так, Илья, ты обещал рассказать, что вы делали в грозу на улице, – напомнил отец Ильи, усевшись в кресле напротив старого телевизора или, как их называют с появлением плазменных телевизоров, «ящика». Я тем временем трепала по морде и по мохнатой шее дружелюбного Атоса, который тяжело дышал, высунув язык.       – Мы ездили на наших аэросанях в соседнюю деревню, проводили для Ирмы экскурсию. До грозы не успели до дома доехать – бензин в баке кончился – вот и промокли, – отчитался мальчик.       – И как же вы тогда доехали обратно? – изогнул брови мужчина. – Без бензина-то?       – Нас подвезли старшие из соседней деревни.       – Наши лихие мотоциклисты? – и на лице папы Ильи промелькнула лёгкая улыбка.       – Они, они, – ответили мы все хором.       – Это были Гриф и Джокер, – пояснил Дима.       – Да, знаю их, знаю. Мы с ними без пяти минут товарищи: в своё время вместе целые жигули с нуля собрали, – "Так вот почему эта машина была такая странная! – вдруг озарило меня. – Она у них самодельная, ручной сборки! Ну дают..." – К тому же я с их родителями в одной школе раньше учился. Были времена, были... – и его взгляд замер в одной точке из-за наплывших воспоминаний из детства.       – Вы сказали, они мотоциклисты? – уточнила я у папы Ильи, возвращая его обратно в реальность. Атос услышал какие-то звуки на улице, заворчал и ушёл в коридор, нюхать входную дверь. – Разве тут есть, где ездить на мотоциклах? Лес же кругом...       – Не скажи, Ирма: несколько дорог тут всё же имеется. Одна полузаброшенная, к примеру, находится недалеко от соседней деревни. Асфальт там весь в ямах, дорога петляет, но пацаны всё равно любят там погонять. По ночам даже отсюда треск их моторов слышен – как двинут к водопаду всей сворой, так мёртвых разбудят.       Ого, так их не двое, а больше – целая «свора»?.. А каникулы-то становятся всё интереснее. Надо будет обязательно их увидеть в полном составе...       Дождь снова полил – налетела вторая тучка. Интересно, мама меня сейчас ищет, или даже не заметила, что я не дома?.. Мы с ребятами пока что смотрели по телевизору советский фильм «Приключения Шерлока Холмса и Доктора Ватсона», пили чай, закутавшись в пледы, и грелись. Атос улёгся под телевизором и умиротворённо дремал. Печь за моей спиной трещала дровами. Всё-таки есть у этой деревни своя прелесть. Несмотря на чудаковатость местных жителей, на «добрых» приведений, сырость и холод... тут мило. Ну мило, и всё тут. Так медленно и спокойно...       После фильма Илья показывал нам свои рисунки. Я так рисовать не умела, так что мой новый друг был и вправду талантлив. Также он откопал с антресоли множество антикварных вещей: старые виниловые пластинки каких-то рок-групп в картонных конвертах, кассеты десятилетней давности, советские радио и рации, которые, как оказалось, были ещё в рабочем состоянии. Древние и выцветшие ёлочные игрушки, амулеты, коллекции значков и монеток и даже белые коньки, которым уже лет пятьдесят. На антресолях было ещё много всякого старья, но оно было не таким интересным. Да, эта деревня – настоящий музей под открытым небом. Оказавшись тут, словно перемещаешься на полвека назад, если не дальше. Куда-то туда, в мамино детство, или в молодость бабушки с дедушкой.       Папа Ильи увидел, чем мы занимаемся, и вдруг притащил откуда-то – наверное с чердака – настоящий патефон, и главное рабочий! Мы чуть не умерли от восторга. Папа Ильи поколдовал над ним немного, нажал пару кнопочек, аккуратно положил одну из пластинок на прибор и опустил иглу. Пластинка закрутилась, и патефон издал глухой, но узнаваемый звук: это была одна из песен группы «Scorpions». Ася пустилась в танец под музыку вместе со своим вязаным котиком, а мы сидели на полу, обложившись древностями с антресолей, и наслаждались таким времяпровождением.       В дом постучали, отчего Атос залаял густым и низким воем. Папа Ильи поспешно пошёл открывать входную дверь, и через пару секунд мы услышали его радостный голос: «О, Вера Сергеевна! Добрый день!»       – Это же твоя мама! – заметила Милана.       – Спасибо, я ещё помню, как её зовут, – хмыкнула я, поднялась с пола и вышла в тесную прихожую. На пороге дома стояла моя мама. Она что-то спрашивала у папы Ильи и параллельно неловкими движениями пыталась сложить зонт.       – ... Так вот она, у нас, – и хозяин дома указал рукой на меня. – Ирма, мама тебя потеряла!       – Ты бы знала, как я волновалась, бесстыдница! – покачала она кудрявой головой. – И трубку с собой не взяла.       – Так тут всё равно связи нет, – вздохнула я.       – Ах, да... Точно, – тихо согласилась мама. Тут она прислушалась, и её лицо просветлело. – Это «Скорпионс» у вас играет?       – Именно, – засмеялся папа Ильи. – Проходите, послушаете музыку с нами!       – Ой, я с радостью! – и она протиснулась в дом. Атос сначала рычал на маму, но потом, вспомнив, что она уже ему знакома, интенсивно завилял хвостом и лизнул ей руку. Стало ещё веселее, так как мама принялась рассказывать нам про все песни, про всех исполнителей и про каждую безделушку, которую мы откопали. Правда некоторые вещи были даже старше её, но она и про них много знала. В целом, очень хорошие посиделки получились – это я вам говорю как любитель подвижного времяпрепровождения. Джокера с Грифом тоже успели обсудить, но из-за того, что я слишком активно участвовала в обсуждении этих двоих, я ожидаемо нарвалась на шутки со стороны ребят, мол я в кого-то из тех парней-байкеров влюбилась. Сколько я не пихала их и не ворчала, это только подливало масла в огонь.       Когда же начало темнеть, мы с мамой отправились домой. Она мне сообщила, что закупилась на рынке едой, чтобы мы приготовили примирительный ужин вместе, после чего я окончательно убедилась в том, что этот день – пока что лучший за все эти каникулы!

***

      P.S. «Тррррр!» – резко и неприятно ударил по ушам звонок с урока. Учительница выдохнула, отпустила детей на перемену и уселась за парту, проверять домашние работы. Что может быть жутче этого зрелища: учитель, склонившийся над тетрадью и беспощадно черкающий в ней красной ручкой? После подобных жутких манипуляций она неизменно выглядела, как раненый и истекающий красной пастой боец. Чтобы не видеть этих ужасов, дети на ходу прощались с учительницей и пулей сбегали из кабинета. Одними из последних с урока вышли Кореец и Малыш – последний в этот раз был одет нормально, как все дети, однако от груды гиковских значков на портфеле он удержаться всё же не смог.       – Ух, как я устал от Истории! – потянулся Кореец. – Я уверен, что её при желании можно было бы преподавать намного интереснее. Вот только у нашей Зои Константиновны этого желания явно нет.       – Полностью согласен. Такая зануда...       – Мальчики! Мальчики! – пропищала откуда-то девочка-первоклашка. Малыш и Кореец обернулись и увидели девчушку, бегущую к ним во весь опор и державшую в руке смятую бумажку. Она, растрёпанная, как чёртик, добежала до них и вручила Малышу заветную бумажку.       – Это вам передать сказали.       – Кто?! – воскликнул Кореец со всё той же дедовской сумкой через плечо.       – Взрослые мальчики. Один из них в очках в пол-лица, во-от в таких! – и она показала их руками.       У Малыша сердце пропустило удар от радости.       – Вот спасибо тебе. Молодец, что не потеряла записку, – похвалил её Кореец, вынул из кармана конфету и подарил её девочке. Та тут же зарумянилась, засмущалась, но поблагодарила мальчишек в ответ и ускакала.       – Давай туда! – прошипел он и проворно уволок Малыша за угол, где их было хуже видно. – Вскрывай же, ну!       Ребята ловко вскрыли записку и пробежались по ней глазами. Читать пришлось не долго: тот, кто написал это письмо, был не многословен, да и писал, видимо, в спешке. Размашистые буквы гласили:

„После уроков в подвале. Не опаздывать!! Предварительно проверьте, чтобы за вами не было хвоста :)”

      Мальчики переглянулись с хитрыми улыбками. Скоро...       Прошёл обед, после него ещё два мучительно долгих урока, на которых друзья не могли думать ни о чём другом, кроме как о грядущей таинственной встрече в подвале школы. Встрече, которая скорее всего многое переменит в их жизни. Стоило прозвенеть последнему звонку, как они самыми первыми побросали учебники в портфели, крикнули учителю: «До свидания!» – и удрали по лестнице вниз. По радио в каком-то из кабинетов пела вирусная песня Дискотеки Аварии, которая играла из каждого утюга по десять раз на дню. Как никак Новый Год через десять дней.       Добежать до подвала незамеченными они не успели – уже нахлынула отовсюду толпа спешивших гулять и беситься на детских площадках школьников. Из-за этого мальчики сбавили темп, чтобы казаться менее подозрительными, и какое-то время вальяжно прохаживались по первому этажу, выжидая. «Скорей бы все разбежались по домам!..» – взволнованно думал Малыш.       Ждать пришлось аж целых двадцать минут, а ведь в записке просили не опаздывать! Малыш очень переживал и заламывал руки, но Кореец был настроен оптимистично и только повторял ему: «Не дрейфь, успеем».       Но вот на первом этаже наконец-то стало пусто, а старый сгорбленный охранник в сандалиях поплёлся в столовую. «Хвоста» больше не было.       Мальчишки на цыпочках, постоянно оглядываясь, побежали в конец коридора, сбежали там по тёмной лесенке в десять ступеней и замерли в каком-то сверхъестественном благоговении перед дверью в подвал. Двустворчатая железная и ржавая дверь, ничего особенного. На её ручках были видны старые швы от паяльника. Мальчишки переглянулись и хором взялись за дверные тонкие ручки.       Тихонько потянули их на себя...       Дверь, слава Богу, оказалась не запертой, но зато оглушительно заскрипела петлями, раскинув эхо по всему первому этажу. Мальчики испугались, прыгнули в подвал и рывком захлопнули за собой проклятую дверь. Раздался глухой «бум-м-м», и через пару секунд снова настала гробовая тишина.       – Вот же зараза. Эту дверь, по ходу, очень редко используют, раз её петли такие скрипучие... – почти беззвучно сказал Кореец и вытер со лба воображаемый пот. Потом он обернулся на подвал и присвистнул. – Эй, Коль, ты только посмотри, чего тут!..       Малыш обернулся и увидел то, что удивило его друга: перед ними был длинный тёмный коридор, похожий по планировке на первый этаж, но только заброшенный и с расписанными красками стенами. Рисунки на них были милыми, будто в детском саду, однако в их счастливых телодвижениях и улыбках крылось что-то неуловимо жуткое. Возможно, Малышу так показалось из-за того, что они были не к месту в заброшенном подвале, а возможно из-за того, что эти рисунки и правда стали свидетелями чего-то жуткого – какой-то мистики...       Мальчики бродили вдоль стен, как в музее, и внимательно смотрели на рисунки: слоники, тигры, мишки, цветы, бабочки, реки, горы, леса, трава, водопады. Нарисованы они были явно взрослыми людьми – дети не могут рисовать так аккуратно и пропорционально.       – Интересно, сколько этим рисункам лет? – пробормотал Малыш, дотрагиваясь кончиками пальцев до шершавой стены.       – Что-то мне подсказывает, что они очень старые – только глянь, как краски полиняли.       – Согласен... Ой, Юр, посмотри, тут что, кабинеты? – и Малыш кивнул на длинный ряд дверей, тянувшийся до конца коридора. – Интересно, почему в них не проводят уроки?       – Должно быть, на то есть веские причины, о которых ученикам не говорят... Хочешь, мы туда сейчас проникнем?       – Куда? – растерялся мальчик, распахнув свои серые глаза. – В кабинеты?       – Ну а куда ещё? Да ладно тебе, чего там страшного? Просто пыльные комнаты с партами.       – Вот именно. Чего нам, в таком случае, туда лезть просто так? – проворчал напуганный Малыш и зябко потёр ладонями плечи.       – Ох и не люблю я, когда в тебе просыпается зануда, дружище, – усмехнулся Кореец, хитро прищурившись, и протянул руку к двери одного из кабинетов. Тёмная деревянная дверь от этого жеста словно затаилась, словно так и ждала, пока её откроют, а когда откроют, тогда-то она и сцапает любопытных школьников!       – Юр, может не...       Но тут его перебил резкий и режущий уши свист, раздавшийся из другого конца коридора. Мальчики дружно отпрыгнул от стены и посмотрели в сторону источника звука. В мрачном тоннеле подвала горели только две лампочки: одна у входа, другая в самом конце коридора, что делало его безумно пугающим. И вот под той дальней лампочкой, будто герой фильмов ужасов, стоял и сам свистевший... К облегчению друзей, это был всего лишь их старший товарищ Алекс. Он выглядел недовольным и внушительно упирал руки себе в бока. На лбу у рыжего было надето нечто странное, похожее на шахтёрский фонарик. Ну точно, это он и был. «А во лбу звезда горит...»       – Ну? Чего вы там, как к полу приросли? – и звонкий голос Алекса принялся кувыркаться эхом по коридору и отражаться от потолка и от стен. – Подвалов что-ли раньше не видели? А мы вас ждём, между прочим, уже целых... – он демонстративно посмотрел на свои антикварные часы на цепочке. – Целых десять минут!       – Ничего, за десять минут не состаритесь, – ответил ему Кореец и, тут же забыв про страшную дверь, зашагал по коридору. Малыш, кинув последний взгляд на рисунки и кабинеты, поспешил за друзьями. «Слишком уж счастливые улыбки у этих рисунков. Такие улыбки не предназначены для темноты. И темнота не предназначена для таких улыбок – они в ней смотрятся оскалами...»       – Алекс, а Алекс? А ты знаешь, почему в этих кабинетах больше не ведут уроки? – спросил Кореец, и его лицо снова приняло лукавое выражение.       – Ещё как знаю. Это всё потому, что на этом этаже завелись призраки детей, погибших от двоек! – провыл Алекс, делая угрожающие жесты руками. Ловко он от вопроса уклонился, ведь переспрашивать его после этой шутки было бы занудством, а занудство Алекс всегда игнорирует. – Ну а теперь, пошли за мной, дети мои. Да смотрите, не оглядывайтесь по сторонам на перекрёстке! – и они втроём свернули куда-то в темноту. Единственным источником света стал фонарик на лбу у Алекса.       – А на каком перекрёстке? – спросил мальчик-кореец и закрутил головой.       – На том, который будет за поворотом. Вот, собственно, и он, – и Рыжий встал на месте.       – А почему нельзя оглядываться? – дрожащим голосом переспросил Малыш, нервно стискивая свой школьный пиджак.       – Потому что здесь темно, а те, кто живут в темноте, чаще всего не любят, чтобы их видели. Смекнул? – Малыш ничего не смекнул, но кивнул, дабы не показаться дураком. По всему его маленькому телу начал проступать холодный пот. – Вот и славно. Тогда за мной!       Рыжий прошёл по узкому подвальному перекрёстку уверенно, словно был у себя дома. Кореец тоже старался держаться смельчаком и шёл почти также, как рыжий, даже глазом не скосившись в темноту примыкающих коридоров. Малыш же резко выдохнул, как перед прыжком в пропасть, зажмурился и пробежал перекрёсток на полном ходу. Не рассчитав своей скорости, он с размаха врезался в худую спину Корейца, а тот по инерции влетел в Рыжего. Алекс, шатнувшись, изумлённо обернулся на мальчиков.       – И вовсе не обязательно было так бежать, Малыш – они и так не тронули бы тебя, если бы ты просто смотрел прямо.       – Да кто такие «они»?! – не выдержав, воскликнул Малыш и отошёл на пару шагов от перекрёстка. Алекс в ответ на это лишь сделал хитрый жест бровями.       – Я же говорю – «они», – и он опять, как ни в чём ни бывало, зашагал по безлюдному коридору.       – А ты не врёшь, что там кто-то есть? – крикнул ему в спину напуганный мальчик. – Может ты всё придумываешь и только запугиваешь нас ради шутки?       – Тогда сходи и загляни за поворот – в чём проблема? Не веришь – сам проверь, только заранее говорю: я тебе безопасность не гарантирую, – беспечным тоном отозвался Рыжий. Его голос снова раскатами раздался по коридору и улетел туда, в чёрную мглу перекрёстка. Оттуда в ответ потянуло подземным холодом. У Малыша всё же не хватило храбрости проверить, соврал ли ему Алекс насчёт обитателей перекрёстка, поэтому он продолжил идти за рыжим, злясь и на него, и на свою трусость в том числе.       – Неужели ему так сложно ответить прямо? – прошипел малыш и нахмурился.       – Да, Ал любит мудрить, – улыбнулся Кореец и понимающе похлопал друга по плечу.       – А ты вот ему веришь?       – Я – верю. Мало ли что на свете бывает, верно?       – Ага, твои чердачные феи, например, – и они тихо засмеялись.       Оставшуюся дорогу по тёмным лестницам и коридорам ребята шли молча. Даже не просто молча, а в торжественном молчании. Луч фонарика со лба Рыжего скакал по незнакомым кафельным плиткам и по шершавым стенам, иногда по потолку и по плоским перегоревшим люстрам. В какой-то момент Алекс сбавил темп, и они очутились перед дверью, которая была почти такой же, как та у входа, только крашенная в серый цвет. Рыжий театрально схватился за ручки этой двери и с усилием дёрнул обе её створки на себя. Те послушно распахнулись и открыли проход в небольшое подсобное помещение, в котором уже сидели Кудрявый с большим пакетом и Русый. Кудряш был всё такой же улыбчивый, сияющий и отлгаженный, а Русый всё также был в очках и с каменным неизменным лицом. Скорее всего, основная часть его эмоций проявлялась в глазах, но так как он скрывает глаза за очками, его эмоций не было видно почти никогда.       – А вот и мы! – взмахнул длинными руками Алекс. – Скучали тут без нас?       – Мы наслаждались редким моментом тишины, – отозвался Русый и слегка улыбнулся. Малыш в этот момент усиленно пытался представить его без этих огромных очков, закрывающих большую часть лица Русого. «Интересно, как у него сейчас выглядят глаза? Улыбаются ли они?..»       – Ой, можно подумать, я вам так надоел! – не по-настоящему возмутился Алекс. У него сегодня было слишком хорошее настроение, чтобы обижаться на подобные замечания в свой адрес. – В таком случае, вам придётся ещё часик меня потерпеть, уж извините!       – Извиним, только выключи уже свой маяк! – прищурился и прикрыл лицо рукой Кудрявый. Алекс послушно щёлкнул переключателем и обратился к маленьким гостям:       – Пацаны, чего вы встали на пороге, как неродные? Заходите, сквозит же.       – А разве мы не ждём старших? – нахмурился Малыш.       – Ждём, но не на сквозняке же их ждать. Мы пока дверь закроем, а когда придут – постучат, и мы отопрём... Заходим, заходим!       Кореец и Малыш сделали пару нерешительных шагов в подсобное помещение, а Рыжий громко захлопнул за ними железную дверь. Эхо от этого хлопка разлетелось по всем подземным коридорам и потревожило тех, кто живёт в темноте подвалов... P.P.S. Наступили зимние каникулы, и дети, обретя долгожданную свободу, скопом вываливались из домов на улицу, зарывались в снег, кидались им и лепили всё, что в голову придёт. С работы домой тем временем возвращался местный охотник, который уже успел отработать своё и порядком от этого устать. Он шёл, закинув сумку на плечо и перешагивая длинными ногами сугробы, и думал о чём-то, нахмурив высокий лоб. Уже в паре метров от калитки он резко столкнулся с мальчишкой, который оказался его сыном и который от неожиданности чуть было не рухнул в снег вместе со своим старым рюкзаком.       – Ох, Господи, Арт! Аккуратнее, ты чуть не расшибся, – охотник поймал мальчишку под локоть и уберёг того тем самым от падения.       – Прости, пап, – быстро извинился мальчик и виновато посмотрел отцу в глаза. Сейчас на сыне старосты не было пресловутых солнцезащитных очков, так как они моментально потели и мутнели на морозе. Голубые глаза подслеповато моргали и из-за этого слишком пристально вглядывались в лицо отцу. На мальчике была тёплая древняя куртка, такие же древние валенки, шапка-ушанка и вязаные рукавицы.       – Ты опять к друзьям?       – Разумеется, – и парень нерешительно улыбнулся, но тут же на всякий случай спрятал улыбку обратно. – Мы будем на санках с горки кататься.       – У нас же нет саней.       – Ничего, мы с ребятами картон где-нибудь добудем! – выкрутился малец. Выглядел он очень суетливо и явно торопился, но отец не спешил отпускать сына к товарищам.       – Ты же помнишь, что ты только на прошлой неделе полностью выздоровел?       – Помню, конечно же...       – Ну так? А если ты сейчас будешь кувыркаться в снегу и ещё сильнее, чем в прошлый раз, простудишься?       – Но... Но меня уже ждут! Я не могу их так подставить, я должен прийти! – с нарастающим отчаянием упрашивал мальчик.       – Там и без тебя детей хватает, не соскучатся. В твоей жизни врачей и так не мало, а ты хочешь их себе добавить? Чтобы ещё и воспаление лёгких, и ревматизм были в добавок ко всему? Такой ты будешь красавец со всеми этими болячками, – парень уныло смотрел себе под ноги. Он проиграл. – А сейчас – в дом, и без капризов. Ты уже не маленький.       Отец и сын молча зашли во двор и поднялись по скользкому крыльцу. Мальчик это делал с видом приговорённого к казни, а охотник – с видом палача. Сын шагал по ступеням и думал, что только ему удалось вырваться из душного мрачного дома, только он сбежал от вечно странной и дёрганой мамы, как опять его ведут обратно на привязь, в конуру.       Они вошли в дом и молча принялись стряхивать снег со своих ботинок.       – Наследишь в коридоре, Арт – будешь мыть весь дом, – пригрозил отец, быстрее справившийся с обувью.       – Как с горки кататься – я больной, а как весь дом драить, так мне можно, – ворчал сын, от возмущения полностью потерявший страх перед отцом.       – Ты что, бессмертный, чтобы вот так дерзить мне, а?! – пригрозил охотник, повысив голос. В этот момент удачно для русого парня из своей комнаты вышла его младшая сестра – милая, светловолосая двухлетняя девочка. Она хромала и подёргивалась из-за одной врождённой болезни, но, даже несмотря на все тяготы своего недуга, она продолжала нести папе в двух ручках рисунок.       – Са-атри! Зяйка! Это зяйка! – запищала она, изо всех своих силёнок протягивая папе альбомный лист. Охотник, тут же забыв о том, что он ругался с сыном, взял её кривой рисунок, рассмотрел и постарался выдать на лице улыбку.       – Молодец, Соня. Красивый получился зайка.       Однако девочке этих слов было не достаточно. Она смотрела на папу во все глаза и ждала ещё чего-то... чего так и не получила. Её личико начало тускнеть, и она с надеждой на спасение то и дело поглядывала на старшего брата. Тот как раз справился со своими валенками и вышел из-за отцовской спины.       – Не смотри на неё так, – хмуро посоветовал мальчик и взял Соню за ручку. Девочка была брату ростом немного выше колена.       – Ч-что? – рассеянно переспросил охотник. – Как я на неё смотрю?       – Как на инвалида. Она это чувствует, я-то знаю, – весомо ответил мальчик и вместе с сестрой ушёл в её комнату, шёпотом предложив ей порисовать вместе. Малышка тут же развеселилась, согласилась, и дверь за детьми закрылась. Остался только сероватый коридор, высокий мужчина и детский рисунок у него в руке. Он смотрел на Зайку и думал...       Его недолгое раздумье прервало то, что он почувствовал в воздухе ненавистный ему запах – запах сигарет. Владимир знал, откуда он исходит, поэтому, убрав рисунок на полку, он широкими шагами прошёл в кухню и увидел за столом свою жену – всегда болезненную и худую, и с всегда торчащими у неё изо рта жёлтыми от сигарет зубами. На неё было страшно смотреть посторонним, и неприятно – домашним. На этой ли женщине Владимир женился? Вовсе нет. Он женился на светловолосой весёлой девушке, которая бодро смотрела на жизнь и была готова ко всему, что она ей преподнесёт... Но почему-то теперь эта женщина превратилась в олицетворение таких мрачных слов, как «болезнь», «чума» и «психбольница».       Предчувствуя очередную лекцию о вреде курения, жена вжала шею в плечи, отчего её ключицы выступили сквозь кожу, и попыталась спрятать дымящуюся сигарету от мужа, но было уже поздно. Владимир нахмурил брови так, что его глаза скрылись под ними, со сдержанным недовольством подошёл к жене и выхватил у неё из костлявой руки сигарету.       – Ты опять? – вкрадчиво спросил он. Жена зябко вздрогнула и продолжала смотреть в стол своими выпуклыми глазами. – Ну я же просил тебя тысячу раз, чтобы больше этой гадости в нашем доме не было! – он порвал сигарету пальцами и выкинул её в мусорное ведро под раковиной. – Ты что, совсем не можешь себя в руках держать?       – Н... Н... Нет, Володя...       – Не надо заикаться, Вика, – умолял он, шагая взад-вперёд по маленькой кухне. – Успокойся ты, не буду же я тебя бить! Меня просто возмущает твоё безволие, вот и всё!.. Неужели тебе так сложно просто взять – и не покупать эту дрянь? Скажи мне!       – Ты не понимаешь... Это очень сложно... Это же зависимость!..       – Да, зависимость, но ведь ты сама себе её когда-то устроила. Ты знала, на что идёшь, когда начинала курить, ведь так? – и он уселся напротив своей жены: она – сутулая, больная и худая, с выпирающими отовсюду костями, и он – статный, сильный, крепкий и достаточно красивый по общепринятым меркам: высокий лоб с горизонтальными морщинками, ясные голубые глаза, в которых последние годы слишком часто сверкает гнев. Над глазами выступают чёткие дуги бровей. Словом, наружность у него была не то, что у его жены – у него она была благородной, даже немного скандинавской и аристократической. Единственное, чего ему не доставало, чтобы полностью зваться аристократом – это наличие лёгкой, светлой щетины. Она вносила долю дикости и провинциальности в его внешность.       – Никто тебе насильно сигареты в рот не запихивал, я прав? – большие глаза Виктории заслезились. – Объясни наконец, зачем ты это делала? Зачем влипла в такую гадость, что теперь никак не можешь из неё выкарабкаться?       – Да не знаю я, Вова! – у неё по щеке протекла слезинка, и Виктория поправила сползавший с тощего плеча кардиган. – Оно само как-то началось, как и у всех курящих. Я уже и не помню, как...       – Я зато помню, – и глаза Владимира чуть блеснули искоркой злости. Женщина опасалась этих огоньков в глазах мужа и потому вжалась в спинку стула ещё сильнее. – Тебе напомнить, как оно началось? При каких обстоятельствах и когда? Ну, что ты молчишь?.. Я ведь с радостью тебе это перескажу! Меня это тогда настолько шокировало, что я запомнил всё до деталей, милая моя, – Виктория на этих словах приняла самый жалкий вид, на который только была способна. – Что, не хочешь, чтобы я рассказывал? Сама вспомнила, да? Вернулась память, значит? – с тихой, но такой ядовитой иронией спрашивал Владимир, укоризненно качая головой. – Вика, да для тебя ведь ничего святого нет. Ну какой женщине в здравом уме придёт в голову курить и пить, когда она беременна?       – Не придумывай, я совсем чуть-чуть тогда выпила... – слабо проскулила она.       – Между прочим, по мнению алкоголика «чуть-чуть» – это бутылка, – отрезал Владимир и перешёл практически на шёпот. – Вика, я ведь тебя тогда видел. Там было не чуть-чуть, так что не надо врать... Я думал, тебя можно оставить одну с этими твоими «друзьями». Думал, что ты взрослый человек... А ты всё ещё ребёнок. Всё ещё не понимаешь своих поступков и их последствий... Хотя, кто бы ещё говорил?.. – сказал он скорее себе, чем жене, и на пару секунд замолчал, обдумывая что-то про себя.       – Что ты хочешь сказать, Вовочка? – робко спросила Виктория, возвращая мужа к разговору.       – Да то я хочу сказать, чтобы ты наконец перестала травить своё тело! – в отчаянии повысил голос Владимир и наклонился к жене через стол, словно так его слова до неё лучше дойдут. – Ну ты же не можешь не замечать, во что ты с каждым днём превращаешься! Ты посмотри, сколько ты весишь – меньше, чем я, раза в три! У тебя все кости можно пересчитать через кожу! Щёки впали, скулы выпирают, губы бесцветные. И я всё это говорю не потому, что ты стала не красивой и перестала мне нравиться, а потому, что ты элементарно в опасности! Ты умереть можешь со дня на день со своими плохими привычками, глупая! Ты этого хочешь, да – умереть, не дожив и до сорока лет?! – Владимир, не в силах больше сидеть, встал на ноги и снова начал шагать от окна к дверному проёму, ведущему в прихожую.       – Вовочка, ну не надо... Не злись так сильно... Я не доведу себя до такого состояния, о котором ты говоришь, честное слово.       – А ты точно в этом уверена? – прищурился охотник. – Точно ли у тебя всё настолько под контролем, м? Мне вот кажется, что ты, напротив, уже давно не в состоянии остановиться и бросить... Давай будем смотреть правде в глаза, ладно? Без всяких слёз и детских обид... Ты – алкоголичка и заядлая курильщица. Это факт. Все деньги, которые ты от меня получаешь, ты тратишь на водку с сигаретами, а потом всё это старательно от меня укрываешь, как маленькая, и когда меня рядом нет – со спокойной душой употребляешь. Но самая-то штука в том, что этим ты вовсе не меня обманываешь и даже не наших детей – ты себе в первую очередь могилу выкапываешь!.. Хотя нет, что это я – нам с детьми в том числе... Вот ты можешь предположить, отчего наши дети такие больные? Выстрой на минуту логическую цепочку, ладно?       С каждым словом мужа Виктория всхлипывала и сжималась всё больше, но тот беспощадно продолжал свою воспитательную лекцию.       – Просто подумай, почему Арт родился практически слепым и за двенадцать лет жизни перенёс уже целых три операции на глаза. Почему Соня родилась с ДЦП и не может нормально ходить и говорить... Я могу тебе сказать, почему, но мне больно уж хочется услышать это из твоих уст.       – П-п-потому что... я... курю и пью.       – Именно, – с ноткой презрения отозвался Владимир, глядя на жену сверху вниз и видя, как слёзы катятся у неё по лицу. – Тебе хотя бы чуть-чуть стыдно перед ними? Стыдно за то, что ты ещё до их рождения сломала им жизнь? Что заставляла их впитывать в себя алкоголь и вдыхать сигареты, пока они ещё не родились? Ты понимаешь, какой вес всё это теперь имеет?.. Ты просто эгоистка, Вика. Я бы понял, если бы наши дети родились больными из-за наших врождённых болезней, на которые мы бы никак не могли повлиять... Но ведь они родились больными не из-за этого... а оттого, что родная мать ещё в зародыше осознанно мариновала их в соусе из никотина и коньяка!       – Володя!! – не выдержала этой тирады Вика, воскликнула срывающимся голосом, упав со стула на кафельный пол, и проворно подползла к мужу. Вцепившись ему пальцами в штанину, она завыла. – Клянусь тебе, я брошу всё это! Правда! Я могу! Я не буду ни пить, ни курить ради тебя, Вова! Я изменюсь!.. Я ещё молода – я выздоровею, наберу вес и стану снова прежней! И тогда мы заведём других детей, обещаю! Здоровых и сильных, как у всех!..       – Господи Боже, ты хоть себя слышишь?! – воскликнул Владимир и отпихнул от себя жену, как чумную. Он смотрел ей прямо в глаза и отчего-то ужасался её слов настолько, что волосы по всему телу у него поднимались дыбом. – А с этими, нынешними детьми ты что сделаешь? С теми, которые уже есть? Что, выкинешь их в мусор, как неудавшийся блин? О каких новых детях может идти речь, сумасшедшая?! – но Виктория в каком-то нервном припадке тряслась, дёргая мужа за штанину, и совершенно его не слушала. Только причитала, чтобы он от них не уходил, хотя он и слова не упоминал о том, что хочет бросить семью. К этому худому, как собачка-левретка, существу очень сложно было относиться с сочувствием. Всё сострадание Владимира к Виктории упорно вытесняли взявшиеся откуда-то брезгливость и отвращение.       Поэтому он раздражённо выдернул свою ногу из цепких пальцев жены и ушёл с кухни в свой кабинет. Зайдя в него, он громко захлопнул дверь, и наконец стало спокойно и тихо.       – Сил моих больше нет!.. – сказал он пустой комнате и книжным шкафам и сел за рабочий стол, массируя пальцами виски несколько минут подряд. Но как только он убрал от лица руки, он неожиданно увидел на столе прямо перед собой... чашку. Ту самую разбитую вдребезги чашку, подарок его старого друга! Она была неумело, но старательно склеена по швам, и даже выглядела вновь пригодной для использования. Владимир аккуратно взял её пальцами, осмотрел и затем тяжело-тяжело вздохнул. В этом вздохе было всё: от благодарности к маленьким чинителям до дикой тоски. Злость, которую он испытывал по отношению к жене, внезапно сошла на нет, словно её и не было. Владимир в данный момент и сам был до глубины души поражён тем, что с ним, оказывается, может сделать одна детская поделка.       Он покусал нижнюю губу, решился на что-то у себя в голове и снова вышел из кабинета. Прошёл на кухню и увидел жену на том же месте, где он её и оставил: на полу, скукоженную и скрюченную. Жуткую, как скелет. Она была в нервном бреду, и Владимир потрогал её за плечо, попытавшись позвать. Не откликнулась.       Тогда Владимир взял Викторию на руки, ощущая ладонями, насколько сильно у неё отовсюду выпирают суставы и кости, и понёс её в спальню. Со скорбным лицом уложил её в постель, накрыл пледом и только теперь, частично избавившись от чувства вины, вновь ушёл к себе в рабочий кабинет, рассуждая над тем, насколько правильной была идея завести с женой разговор об их детях...