Тропа Койота

      Неожиданно быстро наступил поздний вечер, и мы с Грифом уложили неугомонную Соньку спать. Пришлось по очереди прочитать ей пару сказок, чтобы она впала в сонливое состояние и перестала постоянно спрыгивать с кровати и с задорным смехом заползать под неё. Как только она прикрыла глаза и засопела, мы отложили книгу, на цыпочках вышли из спальни, аккуратно закрыли дверь и начали собираться в путь – меня ещё нужно было проводить до дома. Представить не могу, как там мама за меня переживает. А ей даже не позвонишь – чёртова глушь. Мы с Грифом быстро собрались и вышли на холодную, чернильно-тёмную улицу. Единственными источниками света были фонарик Грифа, два далёких фонаря у рынка и Луна.       – Ох и темнотища, – вздохнул Гриф, выдохнув облачко серебристого пара. – Прошло лето…       – Так давно уже, – и я зябко пожала плечами. Гриф усмехнулся. – Кстати, ты косички расплести забыл.       – А, пусть будут, – махнул он рукой. – Тут всё равно никого нет... Ну, и как пойдём?       – А разве у нас есть выбор? К моей деревне путь либо по дороге, либо напролом через лес. Либо по берегу… Ах! – и я подпрыгнула от радости. – Слушай, давай пойдём по берегу? Я там была всего два раза, а там так красиво! Пойдём там, пожалуйста!       – Насчёт берега меня даже упрашивать не надо – это моё любимое место, как и у тебя. Правда в темноте оно не настолько красивое, как утром… Что ж, пошли, – и мы тронулись к пляжу.       – Значит, ты нередко встречаешь рассветы на берегу озера? – спросила я у Грифа, еле за ним поспевая.       – Да, что-то типа того. Очень заряжает силами на день, знаешь ли.       – Круто. А вообще, встречать рассвет у озера – мечта любого горожанина.       – Их можно в этом понять. А у меня, наоборот, всегда была мечта увидеть рассвет с балкона самого последнего этажа какой-нибудь многоэтажки. Оттуда было бы видно весь город и всё небо… Жаль, что я живу в таком маленьком доме.       – А у меня в доме семнадцать этажей, – вспомнила я, пнув маленький камешек. Он почти долетел до воды, так как мы уже шли по берегу. Под подошвами моих кед захрустел песок, но под чугунными ботинками Грифа он хрустел в два раза громче. – И да, при желании я бы могла однажды подняться рано утром, съездить на лифте на последний этаж и посмотреть на восход солнца, но почему-то у меня никогда не возникало такого желания... Всегда, когда какая-нибудь редкая возможность находится у тебя под рукой, она тебе не нужна и ты ею не пользуешься. Этот так странно. Даже не благодарно.       – Оно так у всех. И у тебя с балконом, и у меня с видом из окна, который такой красивый, но такой осточертевший... А ещё окна моего дома находятся слишком близко к земле, что тоже меня безумно раздражает – так временами хочется от неё оторваться. Хоть ненадолго перестать чувствовать себя кротом в норе…       – В таком случае, приезжай ко мне в гости, в мой высокий дом! – сказала я и весело, и в то же время немного смущённо. – Вот как раз и исполнишь свою старую мечту. Купим какой-нибудь… я не знаю… шаурмы, – Гриф выгнул бровь и засмеялся, а я в душе обрадовалась, что мне вновь удалось вызвать у него улыбку. Это не так уж легко, перекинуть ему забавную шутку через его бетонную, незримую эмоциональную ограду, которую он годами выстраивал вокруг себя. – Термос с чаем захватим, расположимся на балконе с пледами и встретим Солнце. Будет лёгкий ветерок и озноб спросонья, но это не будет нам мешать. Даже наоборот, добавит уюта...       – Да-а, красиво придумано. Только бы время на это найти.       – А чего его искать? Оно от тебя никуда не запрятано – сел на поезд и поехал ко мне в Питер. А учёбу можно хоть раз и пропустить ради исполнения мечты. Разве оно того не стоит, скажи?       – Стоит, но…       – Вот и никаких «но», – прервала я его. – Без меня твоя мечта состарится, пока дождётся своего исполнения. Обязательно приезжай.       – И всё же мне опасно пропускать пары, – грустно вздохнул он. Я в этот момент ярко представила, как у Грифа на плечах скачут ангел и чёртик и уговаривают его каждый о своём. Один о том, чтобы он не прогуливал занятия, другой о том, чтобы он исполнил то, о чём уже давно мечтает. Правда что из этого советует ангел, а что – демон, я так и не разобралась. Мы с Грифом уже шагали вдоль воды, которая неподалёку от нас плескалась волнами.       – Институт – это далеко не школа, а когда он медицинский, то это вообще повеситься можно, – продолжал Гриф. – Столько теории и практики, лабораторных и конспектов!..       – Ну хорошо, хорошо, – покладисто ответила я. – Тогда в какой день у тебя выходной?       – В ближайшее время – когда настанут сессии, и то это трудно назвать выходными. Учёбы не будет, но вместо неё регулярно будут экзамены...       – Хм... Тогда приезжай на Новый Год – почему бы и нет? Тридцать первого декабря даже самый последний садист не назначит экзаменов. У тебя на Новый Год были какие-нибудь планы?       – Да нет, никаких. Я, кстати, не против хоть раз встретить этот праздник в городе. Там наряднее, чем у нас, да и к тому же мне надоело праздновать его каждый год в нашей деревне и каждый раз одинаково – у Джокера дома. У нас вообще все праздники празднуются у него – такое любому наскучит... – он подумал секунду и добавил. – А остальных ты к себе тоже позовёшь?       – Джо, Каса и Енота? – я помешкала, но всё же была вынуждена ответить. – Ну да, их тоже можно пригласить...       Кажется, Гриф к чему-то клонил, когда спросил про это. К чему-то определённому. Да он, хитрец, пытается вывести меня на чистую воду! Или он и правда понял, что я к нему не ровно дышу, или у меня элементарная паранойя. Я хотела проследить, куда дальше зайдут его догадки, но он перевёл тему. Не попался.       – Только Енота сначала надо найти, – Гриф мельком глянул на лес, который возвышался над нами чёрным, лохматым частоколом.       – Как думаешь, что с ним? – шепнула я, тоже косясь на лес. Странно, что я сказала это шёпотом, словно лес мог нас подслушать. Хотя, кто его знает?       – Пока что я предпочитаю никак не думать, иначе я не усну до утра... Кто-нибудь из взрослых знает, что он пропал?       – В том-то и дело, что знают! – возмущённо воскликнула я. – Но ничего с этим не делают! Мол Енот совершеннолетний и вполне мог куда-нибудь самостоятельно уехать на поезде.       – Это маловероятно...       – Хочешь сказать, что он до сих пор в...       – Я же говорю, пока что я не хочу делать какие-либо выводы. Я слишком за него переживаю и не хочу изводить себя или тешиться надеждами заранее. Завтра я буду его искать.       – Что, один?       – Нет конечно же, – слегка улыбнулся он уголком губ. – Соберу своих школьных друзей и вместе развернём поиски. Некоторых из них ты видела на дискотеке, некоторых ты не знаешь – они те ещё затворники.       – Ты хочешь сказать, что я буду искать Енота вместе с вами?! – обрадовалась я и тут же устыдилась своего резкого проявления эмоций.       – Ну да. Но в принципе, как хочешь, я тебя не заставляю.       – Нет-нет, я хочу, с радостью!       Гриф вновь насмешливо взглянул мне в лицо и у себя в голове сделал какие-то выводы. И что самое жуткое – я не знала, какие! Вдруг он всё-таки считал с моего веснушчатого лица, что я испытываю к нему симпатию? Вот стыд-то будет...       – И чего это ты на меня так смотришь? – спросила я, решив идти напролом, и прищурилась.       – Да так.       – Ну что «да так»? Договаривай!       – Просто смотрю на тебя и вспоминаю себя в твоём возрасте. Вроде это было так недавно, но кажется, словно лет сто прошло...       – Так, Гриф, – и я встала у него на дороге. Он тоже остановился, – прекрати строить из себя дедушку. Ты ещё совсем не старый, чтобы говорить «вспоминаю себя в твои годы». Да у нас максимум года три-четыре разница. Ну это же смешно!       – Но я ничего не могу с этим поделать, – и он бессильно пожал плечами. – Уж какой есть.       – Как мне говорила мама, нет ничего невозможного для человека с интеллектом! – с напускной важностью заявила я, вытащила из кармана телефон, включила на нём свою музыку и положила телефон на булыжник.       – Чего это ты собираешься делать? – недоверчиво прищурился Гриф.       – Я собираюсь провести ритуал по изгнанию из тебя внутреннего Деда, – ответила я, танцуя под шипевшую из динамиков музыку. Гриф засмеялся.       – Что, прости?       – Танцевать давай! Смотри, какая погодка! И ветра нет, и берег моря тебе – пожалуйста, и темно, и нет никого! Почему бы не станцевать?       – Я не то чтобы люблю танцы, – попятился он от меня, как от душевнобольной.       – Ага, конечно. Видела я, как ты их не любишь у Джо на празднике, – на лице Грифа выступила смущённая краска. – Давай, иди сюда, а то мне кажется, что ты сейчас сбежишь!       – Ты верно угадала мои планы, – и он улыбнулся шире. Я засмеялась и подтащила его за рукав поближе к булыжнику и моему оравшему телефону.       – Слушай, Гриф, позволь мне дать тебе последний совет – не теряй свою молодость раньше времени. Она же второй раз не настанет. Не делай из себя пенсионера в девятнадцать лет.       – А что же мне тогда делать?       – Танцевать! – и я закружилась вокруг Грифа в нелепом танце. По сравнению с балеруном-Енотом, я танцевала, как бегемот. Скорее всего это не выглядело красиво, но зато мне было весело, и движения выходили искренними и забавными – а это главное. Мне удалось расслабиться и убрать надоевшее мне стеснение по отношению к Грифу. В конце концов я не смогла удержать смеха, который был вызван моим танцем, и продолжила танцевать, задыхаясь от хохота. Очень быстро этот мой настрой передался и Грифу, и мы стали плясать вдвоём.       Нас охватила какая-то беззаботная, опьяняющая радость, которая заставляет забыть обо всём земном и окунуться в музыку и танцы. Я забыла, что стесняюсь подходить к Грифу, он забыл, что не любит танцевать – нам было легко и смешно, и мы оба дурачились до такой степени, что нам обоим начало казаться, что нас подменили. Я хохотала без остановки, что мне не свойственно, а Гриф подпевал песням и пару раз сдёргивал у меня с головы шапку и выкидывал её высоко в воздух, что тем более на него не похоже. Но мне всё же понравилось, что и у Грифа есть своя дикая сторона, умеющая веселиться и шутить. Надо только тормошить её почаще. Началась Максим, и под неё мы танцевали карикатурным, клоунским вальсом, и всё никак не могли перестать смеяться. Скорее всего утром нам будет стыдно смотреть друг другу в глаза, как после слишком откровенной беседы, но сейчас меня это не сильно заботило. Даже не заботило вообще, потому что это будет завтра, но не сегодня. Не сейчас. Сейчас Гриф крутит меня и подпевает, подражая голосу Максим, а я задыхаюсь и взвизгиваю от смеха.       После этой, казалось бы, совершенно не смешной песни нас настолько разобрал хохот, что мы оба не смогли держаться дольше на ногах и завалились в сырой песок. Теперь природа перестала казаться холодной и мрачной – мне было жарче, чем летом, и намного веселее, чем в моём любимом городе. Мы тяжело дышали и утирали пальцами натёкшие на лицо от смеха слёзы, а над нами блестел необъятный звёздный купол неба. Чётко видно каждую звёздочку, даже самую далёкую, что делало небо объёмным и пугающим своими размерами. Наискосок через всю эту красоту проходил бледный Млечный Путь. Я даже смеяться перестала от того, что засмотрелась на ночное небо, и Гриф тоже замолк и смотрел на меня также, как у себя дома – что-то изучая, во что-то вглядываясь... На булыжнике вновь запел мой брошенный телефон.       – Майкл Джексон? – спросил Гриф.       – Ага, «Песня Земли». В тему, да?       – Не то слово... Хоть под неё и не потанцуешь, – мы оба из последних сил усмехнулись и вновь ненадолго замолкли, остывая.       – Какое же небо огромное! – пробормотала я, водя глазами по небосводу и всё также валяясь на песке спиной. Гриф тоже посмотрел на небо, потом на меня, а потом опять на небо. По его выражению лица я видела, что что-то в моих словах ввело его в недоумение. Что я такого сказала? Когда он вновь повернул светлую, растрёпанную голову с мелкими косичками ко мне, он сказал то, что его мучило:       – Как ты видишь небо, Лиса?       – Ч-что? В каком смысле, как я его вижу?.. Ты его разве не видишь?       – Нет, не в этом дело... – он лёг на спину в такую же позу, как у меня – раскинув руки и ноги. – Тебе это скорее всего покажется смешным, но мне всегда было интересно, как это... видеть мир на все сто восемьдесят градусов?       Я растерялась от этого вопроса и вдруг поняла, насколько же по разному мы с ним воспринимаем окружающий мир. Для меня это всегда было неограниченное, огромнейшее пространство, которое видно чётко и ярко. Гриф же живёт буквально в тоннеле, в дверном глазке, в узкой форточке. Он никогда не видел мир во всю его ширину!       – Знаешь... Мне это совсем не кажется смешным, – призналась я.       – Ведь, если я правильно понимаю: там, где для меня темнота, для вас – фрагменты этого мира, которые мне не видны! – продолжил он, какими-то непривычно детскими, восторженными глазами глядя на миллиарды звёзд. – Я никогда не мог себе вообразить, настолько он широк. Я старался, я включал воображение, но у меня всё равно не получалось. Это буквально то же самое, что слепому человеку пытаться представить, что значит «видеть»... Однако прошло уже несколько лет, как я понял, что мир, который вижу я – неполноценный. Что другие люди видят его иным, и мне их никогда не понять.       – Н-да уж... Это и правда печально, – только и смогла я из себя выжать. – А ты что, с рождения с этой болезнью?       – Ага. Я к тому же и видел плохо в раннем детстве, но в тринадцать лет мне это исправили операцией... По сути, в ней смысла не было никакого – после неё я только сильнее начал завидовать хорошо-видящим людям. Тяжёлое чувство...       Перекатившись на бок, я с сочувствием смотрела на Грифа и понимала, что он меня в данный момент не видит. В его поле зрения – только звёзды. Максимум ещё макушки деревьев. Я медленно помахала рукой – он этого не заметил. Тогда я начала тянуться рукой к его плечу – и он всё ещё не видел мою руку. Всё настолько плохо. Когда моя рука уже совсем нависала над его плечом в кожаной куртке, я дотронулась до него. Гриф искренне вздрогнул от испуга, так как не ожидал, что я всё это время к нему тянулась, и повернул лицо ко мне.       – Я просто... проверяла... Да не важно, – я легла обратно на спину, но Гриф всё равно меня понял.       – Да, я тебя не заметил...       Через минуту такого лежания и молчаливого раздумья над болезнью Грифа его кисть вдруг пришла в движение. Он слепо тянул её ко мне и что-то искал. Его рука прошла надо мной, а потом, словно передумав, опустилась вниз и обнаружила мою. Взявшись за неё холодными пальцами, он весело переглянулся со мной.       – Молодец! – улыбнулась я ему и который раз поняла, настолько нам тяжело понять друг друга, если для Грифа является испытанием всего лишь вот так, не глядя, найти мою руку. Я бы с лёгкостью сделала это с помощью бокового зрения, Гриф же тянул руку в темноту, и я для него была в темноте. В плотном, слепом мраке...       К сожалению, всё, даже самое счастливое и светлое, должно подходить к концу. Мы с Грифом очень долго лежали на холодном песке, глядя в небо, отыскивая созвездия и случайно забыв отпустить руки друг друга. А может и не случайно. Лично я буду на это надеяться... В конце концов мы начали замерзать и вспомнили, что меня, между прочим, ждут дома. Неохотно поднялись с земли, долго стряхивали друг с друга прилипший песок и пошли к крутому земляному склону, с которого я пару дней назад чуть не навернулась кубарем.       – Чёрт, телефон забыли! – воскликнула я, резко остановившись. Гриф тут же за ним сбегал. Вот как всегда у меня всё наперекосяк. Видимо, некоторая рассеянность у меня в маму. Должна же я хоть чем-то быть на неё похожей? Вернувшийся с Нокией Гриф хотел было сджентельменствовать и подсадить меня к краю обрыва, но я отказывалась выступать в роли кисейной барышни и, наоборот, предложила Грифу маленькое соревнование – кто быстрее взберётся по склону. Как и насчёт прогулки по берегу, его не пришлось долго уговаривать – мы оба сорвались с места и, вновь развеселившись, полезли по склону, поскальзываясь и мешая друг другу.       До вершины обрыва мы оба добрались уже измазанными в земле и глине, так как пару раз поскальзывались на выступах обрыва и проезжались по нему то коленями, то локтями. Свинтусы, что сказать? Мы снова осмотрели друг друга – все по пояс в земле и с песком в волосах – и снова засмеялись, как ненормальные, под воздействием пьянящего хвойно-елового воздуха. Я, кстати, за этот вечер заметила у Грифа одну не идеальную черту, которая хоть немного роднила его со смертными – его клыки в верхнем ряду росли слегка неровно и выбивались из ровного ряда остальных зубов. Однако это было довольно мило, симметрично и вполне гармонично, а не как это бывает у некоторых кривозубых людей. Например, как у моего соседа по парте – Вени Су́дника. У него каждый зуб налезает на другой, и при этом каждый из них покрыт чуть ли не сантиметровым жёлтым налётом. Его улыбка может напугать сильнее, чем улыбка сумасшедшего клоуна из американских фильмов ужасов, честное слово. А дыхание – так вообще отравить насмерть...       А вот Гриф... Гриф – просто солнышко!       Болтая о чём попало и снова взрываясь смехом, мы шли по тропинке, с двух сторон окружённой голыми кустами. Я уже и забыла, что именно здесь я когда-то познакомилась с Димкой. Когда мы достигли деревни, нам из окна сделала замечание какая-то незнакомая бабуля, мол мы слишком громко общаемся. Мы извинились и поспешили удалиться от недовольной женщины, пока она в нас не метнула самоваром – а это она могла осуществить запросто, так как самовар стоял у неё под рукой, прямо на подоконнике. Ночная свежая прохлада, лёгкий туман, тёмная стена елей, наши хрустящие шаги по песочной тропе и пар дыхания – эти детали навсегда запечатлелись у меня в памяти. А ещё песок в косах, мокрая от долгого лежания на сыром пляже спина и боль в мышцах пресса от беспрерывного смеха.       Пока мы болтали о каких-то забавных вещах, мы и не заметили, как подошли к моему ветхому дому. У него, как янтарные квадратные глаза, горели все окна, а за ними носился силуэт моей беспокойной мамы. Кажется, она ходит взад-вперёд по гостиной и изредка поглядывает во двор. Нужно скорее прощаться с Грифом – не хотелось бы, чтобы мама стала свидетелем этой сцены.       – Ну, вот и всё, – развела я руками, и в душе у меня что-то грустно кольнуло. Как и в тот день, когда мы расходились после дискотеки. – Место назначения достигнуто.       – Да, быстро как-то, – также поник Гриф и слегка помедлил, словно решая: сказать что-то или не стоит. В итоге он решил, что стоит, и заговорил. – Я тут хотел сказать напоследок... Спасибо тебе за этот вечер, Лиса. Некоторые твои слова сегодня мне очень помогли. Словно груз с моих плеч скинули, понимаешь? – у меня от нарастающей радости задрожали губы и ноги, но я старалась придать своему лицу самое лёгкое и спокойное выражение. Главное сейчас на радостях не кинуться Грифу на шею. – Мне иногда нужно, чтобы кто-то встряхнул меня. Ведь я, если честно, достаточно вялый человек.       – Да ну, брось! – беззаботным тоном сказала я и отмахнулась. – Ты просто мою маму не видел. Нашёлся вялый...       – Но всё же, – и Гриф мягко улыбнулся, – ты не представляешь, сколько ты сегодня сделала для меня. Я это очень ценю... Просто хотел, чтобы ты знала, – и он пожал плечами, что слегка выдало и его неловкость. Не часто же ему приходится говорить что-то настолько искреннее. Да мне повезло.       – Мне тоже очень понравилась эта прогулка. Знаешь, я наверное её никогда не забуду. Не часто удаётся потанцевать под Максим на берегу ночных озёр. А ты – не забудешь?       – Если только моего «внутреннего Деда» не одолеет склероз, – и он протянул мне руки для прощальных объятий. Ну, в этот раз я уж точно в лужу не сяду и не буду так его шарахаться. Я с радостью ответила на этот жест Грифа и сжала его крепко-крепко, словно хотела сломать ему все рёбра – если дурачиться, то до конца. Гриф засмеялся.       – Хо-хо, это тебя Джокер научил так обниматься? – задыхался он.       – Почему сразу Джо? Может, я сама так умею.       – Мне казалось, что ты не любительница объятий.       – Тебе казалось, – сказала я, отлипнув от его кожаной куртки.       – Ну ладно, учту, – усмехнулся он с хитрым блеском в глазах. Но как только он перевёл взгляд куда-то мне за голову, его глаза изменились. Я тоже обернулась в ту сторону и увидела стоящую на крыльце маму в халате.       – Вот вы где, юная леди! – сказала она сдержанно-негодующе. Орать на меня ей не позволяло присутствие Грифа. – А я между прочим тебя обыскалась. Хоть бы предупреждала, что будешь гулять... – мама перевела своё внимание на Грифа и, видимо, только сейчас поняла, кто это. – Здравствуй! Ты же Гриф, я не ошиблась?       – Доброй ночи, Вера Сергеевна. Всё верно, это я, – и он слегка поклонился корпусом.       – Интересно, – протянула она и на секунду глянула на меня. Я сжала челюсти, надеясь, что мама меня не выдаст своей красноречивой мимикой. – Что ж, мне очень приятно с тобой познакомиться. Наслышана.       – Неужели? – и Гриф вопросительным взглядом покосился в мою сторону. Я вновь отмахнулась со значением: «Долго объяснять» – но в душе искренне негодовала на них обоих. Мама с Грифом ведут себя так, словно сговорились против меня!       – Да-да. Она мне много рассказывала про вас с друзьями. С её слов вы мне нравитесь. Даже не страшно отпускать её гулять с вами допоздна.       – Насчёт этого не ругайте её, пожалуйста, Вера Сергеевна. Она не нарочно так поздно вернулась. У неё по дороге случилось небольшое ЧП, и я ей помогал. Вот и задержались.       – Я ногу вывихнула, – на всякий случай решила пояснить я, – но Гриф мне её вправил, так что уже всё пучком.       – «Пучком», – усмехнувшись, передразнила меня мама. – Ну смотри у меня. Гриф, а ты не хочешь к нам на чай зайти? Посидели бы, ты бы отогрелся, а то на улице совершенно не тепло.       – Нет-нет, спасибо большое, мне не хочется вас стеснять. Для гостей уже слишком поздно, к тому же у меня младшая сестра дома одна. Так что...       – А, ну раз сестра – беги. Привет ей от нас передавай. Может, хоть конфет возьмёшь немного? Нам с дочкой столько не надо.       – Эй! Говори за себя! – в шутку возмутилась я и сложила руки на груди.       – Тебе для друга конфет жалко, жадина? – укорила меня мама и убежала в дом за гостинцами.       – Она у тебя милая, – шепнул мне Гриф.       – Но не когда живёшь с ней всю жизнь... – хмыкнула я.       – Уж поверь, по сравнению с моими родителями, она – ангел во плоти.       Моя мама выскочила в стёртых тапках на крыльцо, неся перед собой внушительной величины пакет с конфетами, а Гриф засмеялся и подошёл к ней навстречу.       – Спасибо вам огромное. Соня будет до потолка прыгать от радости!       – Да не за что. Нам ведь не жалко, так ведь? – и мама пристально уставилась на меня из под очков.       – Да разумеется не жалко! – подтвердила я. – Чего ты на меня так смотришь? Уже и пошутить нельзя...       – Шутки у тебя недобрые.       Ещё пару минут мы провели за светскими беседами на крыльце. Мама расспрашивала Грифа о его жизни и интересах, словно прикидывая, хорошим ли он будет зятем. Гриф отвечал честно, без задней мысли, а я молилась, чтобы он ни о чём насчёт меня не догадался. Где-то на середине разговора я поняла, что Гриф забыл про свои косички, но всё же предпочла не напоминать ему о них, чтобы он не смущался. Судя по лицу мамы, её тоже не смущала необычная причёска моего друга. Наверное, она списала это на его младшую сестру, что, собственно, и было правдой. Набеседовавшись, нам пришлось попрощаться: помахали друг другу, пожелали спокойной ночи; мы с мамой вошли в дом, а Гриф ушёл по тропинке.       – И всё-таки хороший парень, – заключила мама, запирая на засов входную дверь.       – Конечно хороший, раз так смирно терпел, как какая-то незнакомая тётя препарирует его жизнь.       – Чего-чего, прости?       – Ты слишком подробно его расспрашивала. Это волей-неволей наведёт на подозрения.       – Ой, да брось, какие там подозрения? Я всегда так знакомлюсь.       – Но Гриф-то этого не знает. Для него это выглядело, как допрос. Или ещё хуже – как встреча жениха с семьёй невесты!       – Ну так, а вы кто? – и мама хитро улыбнулась мне. Я залилась краской и только буркнула: «Да ну тебя...»       Тридцатое октября – знаменательная дата. Для меня она означает пятый день моего прибывания в деревне Н., для мамы же это день рождения Фёдора Михайловича Достоевского по старому стилю. Да, представьте, моя мама отмечает дни рождения писателей. Своих так называемых коллег, хотя она предпочитает называть их «учителями» – слишком уж скромная, чтобы ставить себя в один ряд с Пушкиным, Достоевским и Толстым.       Поскольку за пару дней гуляния по ночам у меня успел накопиться недосып, сегодня я спала, как сурок, почти до самого обеда. Проснувшись, спустилась вниз, чувствуя себя так, словно я вчера была избитой дубинками пиньятой. Затылок тяжёлый, мышцы ватные, сил всё равно нет и в голове держится стойкое ощущение того, что этот день уже упущен. У моей выздоровевшей мамы всё было ровно наоборот: рано встала, сходила в баню, прибралась в доме, повышивала крестиком, приготовила мне оладьи и написала целых две главы (в десять страниц каждая). Всё это она мне активно пересказывала, пока я безжизненными движениями пыталась распилить вилкой свой оладий. Тот оказался крепче, чем выглядел.       – Да, оладьи на дрожжевом тесте всегда такие резиновые, – увидела наконец мои мучения мама. – В следующий раз, пожалуй, на кефире сделаю. Тебе ножик дать?       – Да я так уже... – я отложила вилку и взяла оладий руками. Кусать его было проще, чем пытаться разрезать. – Вкусные...       Мама вновь затараторила, на этот раз уже насчёт рецепта оладьев. Я перестала её слушать уже на втором предложении и перевела взгляд на окно, сквозь которое было видно осеннюю улицу и край леса. На ветку ели приземлилась мелкая птичка, покрутила головой, что-то клюнула и снова упорхнула. Было едва слышно, как за окном раздаются стук топора и бас большой собаки. Возможно, это Ильюхин Атос... Деревня уже живёт и работает во всю силу, а я ничегошеньки не хочу. Я всё профукала. До чего хочется пропустить этот день и перемотать время сразу на завтрашний, в который я встану рано и буду бодрой и жизнеспособной. Какая досада, что я так не умею. Ведь есть такие дни, в которые совершенно не хочется жить. Правда, и умирать в них не хочется, ведь ненадолго не умрёшь... А мама всё ещё говорит, а параллельно с ней вещает радио с комода. До чего же шумно...       – Ой, кстати, Ирм, – вдруг разобрала я реплику мамы среди сплошного потока её речи, – я тут вспомнила, что с утра за тобой опять Гриф заходил.       Я мигом проснулась, словно мне дали крепкую пощёчину.       – Что-о? Когда? Чего он хотел?       – Твоих руки и сердца конечно же, – с кокетливым выражением лица ответила мама и пару секунд наслаждалась моей недоумевающей реакцией на её слова. – Ха-ха-ха! Да шучу я, расслабься.       – Не смешно ни разу...       – «Бу-бу-бу», – передразнила мама моё ворчание. – Так вот, Гриф заходил, чтобы позвать тебя куда-то. Они с друзьями-товарищами собираются то ли в поход, то ли не в поход...       Поиски Енота! Точно! Вот дьявол! Сердце у меня заколотилось об рёбра и я схватилась за голову. Я всё упустила, я такое упустила...       – Почему ты меня-то не разбудила?!       – Мне было жалко, ты так крепко спала. Я подумала, хоть выспишься, – мама виновато смотрела на меня и говорила всё тише и неувереннее.       – К чёрту этот сон! – я встала из-за стола. – Надо было меня стягивать с кровати за ноги и бить головой об пол, чтобы я встала! Я должна была ехать с ними! Где теперь их искать?.. – и у меня в голосе прозвучали слёзные нотки.       – А куда вы ехать-то хотели?       – Да уже не важно, – я предпочла не говорить о Еноте маме и упала на диван, разбитая не только физически, но и морально. Какой всё-таки противный голос шипит из радио, и как противно болит голова, и вообще какой же сегодня противный день: пасмурный, свинцовый, тяжёлый и как всегда влажный. Облачное серое небо давит на верхушки елей и сосен и даже на крыши домов. Сейчас они не выдержат и треснут, и небо задавит собой всех жителей деревни, прячущихся по домам. Оно зальётся в их окна, форточки, затечёт к ним под стол и под кровать, подберётся к горлу и придушит их своей скучной серой массой. Сейчас я была бы не против такой участи. Что угодно, только бы не терпеть это тридцатое октября...