Тропа Койота

      Через час я всё ещё лежала на том же диване и смотрела в досчатый потолок, покрытый занозами и почти невидимыми сетями паутины. Радио всё ещё бубнило и иногда запевало ненавидимые мной шансонные песни Шуфутинского, Елены Ваенги или Успенской. Почему я не уйду отсюда, спросите вы меня? Зачем я лежу и мучаюсь, слушая радио и щёлканье маминой клавиатуры? А я не знаю, почему. Наверное, потому что в моей комнате будет ещё более скучно и уныло, чем здесь. Тут хотя бы какие-то живые голоса, а наверху только свист ветра и скрип стволов деревьев...       Временами мне казалось, что я лежу в большом гробу, так как я лежала, сложив руки на груди, на спине, и не так уж высоко надо мной нависали деревянные старые потолочные доски. От этого ощущения хотелось отмахнуться, забыть его, но оно всё равно возвращалось обратно и начинало душить, как приступ клаустрофобии. Тогда я осматривала комнату, чтобы убедиться, что я всё-таки дома, а не в деревянном ящике под землёй, и успокаивалась, увидев окна с кружевными занавесками, обеденный стол с покосившейся скатертью, полки (на одной из которых стояла мамина детская чёрно-белая фотография с надписью «Верочка Чудакова, 1978 год»), диван и маму с компьютером. Линзы её очков забавно отражали экран монитора, поэтому казалось, что вместо глаз у мамы два тусклых фонарика. По радио забормотал прогноз погоды на неделю. Обещали снег...       – Ирма, – спросила меня мама, не отрывая глаз от мерцающего монитора, который сейчас был единственным источником света в комнате, помимо окон. Возможно, мне так хочется лениться именно по этой причине – из-за того, что в доме почти вечерние сумерки. – Ты долго ещё собираешься считать доски на потолке?       – Я даже не начинала их считать, – чужим, хриплым голосом отозвалась я. – Но спасибо за идею...       – Я не шучу, Ирма. Уже почти час дня. Что ты успела сделать за это время, кроме того, что поела оладьи? Похвастайся мне.       – Я успела загнать себя депрессивными мыслями. Иногда это изматывает сильнее, чем работа, знаешь ли.       – Хорошее-однако оправдание, – буркнула мама и пощёлкала мышкой. – Время идёт. Я бы советовала тебе заняться чем-нибудь более полезным для общества, пока ночь не настала. Или хотя бы для себя чем-нибудь займись... Дел – вагон и тележка: посуду надо вымыть, в бане полки разобрать, листья на участке убрать, полы подмести – вот, опять пыль налетела. У нас нет слуг, чтобы они это всё за нас сделали.       Я жалобно застонала.       – Да что с тобой сегодня в самом деле? – мама отвлеклась от своих книг, сняла светящиеся очки и посмотрела на меня. – Вчера вечером ещё была весёлая и бодрая. Что за ночь успело стрястись?       – Да ничего... Просто этот день уже бессмысленный. Я его весь проспала.       – И поэтому остаток дня ты будешь лежать и стонать – логика отменная!       – Да я не это имела в виду...       – Лучшее средство от уныния – ра-бо-та. Раз тебе так тоскливо от безделья, бери грабли – и во двор, – непреклонно сказала мама.       – А ты будешь тут сидеть! – села и всплеснула я руками от возмущения. – В тепле и на мягком диване! Какое-то это не справедливое распределение дел, тебе не кажется?       – Я буду не «сидеть», а работать, – и мама посмотрела мне прямо в зрачки строгим взглядом. – Интеллектуальная работа – слышала про такое? А кому работа интеллекта не по силам – тот идёт работать руками, ферштейн*?       Я попыталась пробормотать что-то в ответ на мамину издёвку, но отразить её выпад мне всё же не удалось – это было поражение. Мне пришлось тащиться во двор.       Я лениво заплела себе косу, облачилась в свою самую убогую, зато тёплую, одежду и вышла на воздух. Тут было светлее и свежее, чем в гостиной. Всё живёт и шевелится. Какая-то женщина на соседнем участке набирает из бочки в ведро воду. Часть её она проливает себе на ноги, но, благодаря резиновым сапогам, ей это не было помехой. Размахивая свободной рукой, словно балансирующий канатоходец, она взбирается с тяжёлым жестяным ведром по крыльцу и скрывается из виду. По песчаным дорогам носятся беспризорные коты, а по веткам скачут снегири и вороны. Что-то никого из моих друзей не видно. Наверное, они все сейчас ищут Енота, колеся по округе. Ну и хорошо, что их тут нет – мне было бы стыдно смотреть им в глаза и объяснять, почему я не присоединилась к ним с утра. Я же тоже их товарищ, и я должна была помогать им найти друга. А я дрыхла. Позорище...       Я вынула из подвала увесистую граблю с растопыренными «пальцами» и поволокла её за собой к газону, как тюремные кандалы. Опыт собирания осенних листьев у меня был – спасибо многочисленным школьным субботникам и ежегодным поездкам на дачу к бабушке с дедушкой. Но это далеко не значило, что я это дело люблю. Наоборот – терпеть не могу. Боль в спине и мозоли на руках после такой работки вам гарантированы. Но делать нечего, мама этим заниматься не станет – у неё, видите ли, интеллект, семь пядей во лбу! Поэтому эта работка по любому лежит на мне – на разнорабочем тугодуме, которому работа мозга не по силам... Да, меня задело это мамино замечание. Но неужели я настолько глупая? Я думаю, что если бы я была тупой, Гриф бы со мной точно не общался. Хотя, может он меня ещё просто не знает. Как и я его, собственно...       На заборе в паре метров от меня раздался резкий и громкий «ка-ар-р-р!» Я подскочила от испуга, обернулась на звук и увидела красивого чёрного вóрона. Глаза бусины, глянцево блестящий клюв, переливающиеся на дневном свете перья и откормленное тельце. Благородная птаха, не то, что наши городские вороны.       – Ну привет, – сказала я ему, оперевшись на граблю, как на посох. Ворон повернулся ко мне одним глазом, чтобы лучше меня видеть. Его острый клюв был похож на увеличенную жаренную семечку подсолнуха, какие обычно продают в пакетиках. – Не нужно было меня так пугать. А если бы я стала заикой или поседела? За такое я бы точно вырвала тебе перо из хвоста, – ворон смотрел на меня умными глазами и словно даже понимал мою речь. Я ему улыбнулась.       – Ты же умная птичка? Скажи «привет», – ворон тут же приоткрыл клюв и громко каркнул. Я шарахнулась, не ожидая от него ответа. Да ну... Может, он дрессированный какой-то? – Ну дела... А ну-ка, иди сюда, – и я вытянула руку перед собой. Ворон пригляделся к моей руке, наклонил голову то в одну сторону, то в другую, попереминался с ноги на ногу и вдруг широко взмахнул крыльями и спланировал ко мне на предплечье. От неожиданности я вскрикнула и сделала шаг назад.       – Ничего себе, какой ты огромный! И тяжёлый, – сказала я вслух и погладила ворона пальцами по гладкой голове. Он крепко держался за моё предплечье лапками и изучал меня. На секунду мне стало страшно, не клюнет ли он меня в лицо или в глаз. Кто знает, что у птиц на уме? – Эх, а мне ведь даже нечем тебя угостить, – ворон каркнул, но уже тише. Словно кот мурлыкнул. – Хочешь... шишку? – я вместе с большой птицей на руке нагнулась к земле, подняла с неё длинную еловую шишку и показала её ворону. – Смотри, какая красивая. Нравится?       Ворон осмотрел шишку, и вдруг схватил её клювом и взлетел с моей руки. Меня обдало ветром от взмаха его крыльев, и я шарахнулась, чтобы не получить перьями по лицу, а когда вновь осмотрелась по сторонам, увидела, что ворон вместе с моей шишкой уже летит над деревней куда-то на юг...       Вскоре я справилась с горой листвы и увезла её на тележке к пустой компостной яме. Свалила в неё листья, торжественно отряхнула руки и села на ступени нашего крыльца... Вот оно – то место, на котором мы с Грифом вчера прощались – семи-восьми шагах от меня. А ещё с этого места Димка звал меня ловить приведение ночью. Ну надо же, как много ассоциаций с одним местом... Это что, опять дудочка играет? Какой-то сиплый мелодичный звук несётся по лесу! Я прислушалась и долго сидела, не шевелясь и даже не дыша, чтобы определить звук в точности. Но, к сожалению, через пару минут я пришла к выводу, что это был простой свист ветра. В сосновых лесах такое бывает: сквозняк свистит между стволами деревьев...       Спустя какое-то время я услышала шаги множества ног и лай большой собаки. Первая моя догадка оказалась верной – это были младшие ребята. Их всё-таки не привлекли к поискам – тем лучше. Дима, Милана с Асей, Лёша и Илья с огромным сенбернаром Атосом. Все, кроме пса, были с плетёными корзинками и в резиновых высоких сапогах. Если они пришли на край деревни, то точно за мной – кто тут ещё живёт, кроме той тётки с ведром? Ребята увидели меня и помахали мне руками, а Атос залаял и побежал к моей калитке.       – Привет-привет! – ответила им я, отперла калитку и погладила весёлого старика-пса. Он крутил хвостом, как лопастью вентилятора, и с такой силой бодал меня мордой, что я чуть было не завалилась на забор, но Илья вовремя отозвал своего питомца.       – Атос, ну хватит! Фу! – сказал он ему. Старик-пёс покорно отошёл в сторону. – Привет, Лиса. Как поживаешь?       – Да вот, как видите, на каторге вкалываю. Сгребла все листья и сейчас отдыхаю.       – Лиса, Лиса, ты хочешь сушку? У меня их целый мешок! – пропищала Ася и протянула мне снизу вверх свой здоровый пакет с сушками. К слову, на шее у неё тоже были бусы из сушек, что делало её похожей на шаманку-сестру.       – Ух ты! Спасибо, я люблю сушки! Ещё и маковые – м-м-м!       – Ася, ты зачем весь мешок с собой взяла? – изумилась Милана и посильнее закуталась в свой красный платок. Ей Богу, она в нём как маленькая старушонка выглядит. А ей этого даже не скажешь – обидится. – Мама тебе говорила взять всего горсточку!       – Маме для друзей сушек жалко, а мне – нет, – ответила малютка и откусила свою сушку.       – Ребят, а вы случайно не за мной сюда зайти решили? – перевела я тему разговора. Не люблю, когда Милана при мне ругает свою младшую сестру.       – За тобой, за тобой, – ответил Лёша и поправил рукой в неизменной варежке свои очки. – Мы подумали, что ты будешь не против сходить с нами за грибами. Погода хорошая и грибов от сырости должно было много проклюнуться.       – Тем более чем больше компания, тем спокойнее будет гулять, – добавил молчаливый Димка в своей неизменной миске-маске на лбу.       – Ну хорошо, я согласна с вами прогуляться. Тем более, что с листьями я закончила, и теперь мне будет скучно. Я тогда пойду, соберу какие-нибудь вещи и оденусь поудобнее.       – Хорошо, мы тебя ждём, – сказал Лёша, развернулся и собрался было отойти от калитки, но мне в голову пришёл срочный вопрос, и я схватила его за руку.       – Лёш, постой, а компас...       – Не трогай!! – внезапно крикнул и извернулся он. Не успела я задаться вопросом, чего это Лёша так разорался, как поняла, что я всё ещё держу Лёшу за руку... а он с остальными ребятами стоит шагах в трёх от меня. Не может же у него быть такая длинная рука? Я опустила взгляд и с ужасом поняла, что рука Лёши от него отделилась! Вся его рука от кисти в варежке до плеча лежала у меня в ладони! Я заверещала, как резаная, от неожиданности и нелепости происходящего, выронила длинную Лёшину руку на траву и отскочила вплотную к забору.       – Бог мой!.. – сипло выдохнула я, закрыв пол лица ладонями и пытаясь восстановить сердечный ритм и дыхание. Ребят произошедшее почему-то впечатлило меньше. Даже вообще не впечатлило, ни на йоту! Стоят себе и смотрят на меня с сочувствием. Лёшины глаза тем временем пускали из-под очков молнии.       – Ну что ты, как дикая? – раздражённо воскликнул он. – Никогда протезов не видела? Дай мне его сюда!       Я ещё раз перевела взгляд в жухлую траву и протрезвевшим мозгом осознала, что это и правда не живая оторванная рука, а пластиковый протез с шарниром на локте. Просто из-за того, что она была у Лёши в рукаве куртки, она была тёплой, как настоящая. А ещё мне от страха показалось, что она шевелит пальцами под варежкой. Вот я дура.       – П-прости, – всё ещё не своим голосом пробормотала я. Наклонилась за рукой Лёши, чуть брезгливо подняла её и вручила хозяину, у которого жутко болтался вдоль тела пустой рукав. Лёша резким движением отобрал её у меня, сдёрнул с себя куртку, под которой была футболка с пугающей пустотой в левом рукаве, и принялся прикреплять руку обратно.       – Ещё и на землю бросила, вот спасибо... – ворчал он, возясь с протезом и отряхивая его от травы. Раздался щелчок – рука прикреплена, и Лёша снова вперил свой гневный взгляд в меня:       – Ну конечно, теперь ты будешь на меня как на Восьмое чудо света смотреть и жалеть, потому что я «инвалид»! – и он достаточно ловко для однорукого надел куртку обратно, из-за чего снова стал похож на обычного, правда разъярённого человека. – Я прямо по глазам твоим вижу, что ты хочешь спросить дальше: «Как это случилось? С рождения ли оно у тебя или тебе её где-то оторвало?» И да – оторвало, в аварии с грузовиком на той чёртовой трассе! И это я ещё легко отделался, потому что от моих родителей вообще ничего не осталось: они сидели спереди, а машина врезалась прямо в капот... А ведь мы всего лишь ехали за черникой, – и у него неконтролируемо заслезились глаза. Лёша наконец-то замолк и залез пальцами под очки, чтобы вытереть слёзы. Ребята, стоявшие рядом, хранили скорбное молчание, Дима же осмелился положить другу руку на плечо. Атос, увидев расстройство Лёши, подошёл к нему, обнюхал и боднул лохматой головой в живот. Я же горела от стыда.       – Теперь твоё любопытство удовлетворено? – на грани плача спросил меня Лёха, всё ещё вытирая глаза здоровой рукой.       – Ну Лёш... Прости меня, пожалуйста. Я совсем не замечала, что у тебя с ней что-то не так... Я ж испугалась просто, от неожиданности. Такое не каждый день видишь... Извини, что я тебе такой жуткий осадок всколыхнула. Я не хотела, честно...       – Да ладно, – беззвучно отозвался Лёша и перестал мусолить глаза. Но они всё равно уже были красными. – Что-то я тоже сильно на тебя наехал... Просто на будущее: я не люблю, когда люди меняют ко мне отношение, узнавая про мою несчастную руку...       – Да, это никому не понравится, – смирно согласилась я. Пару секунд было тихо и никто не знал, о чём заговорить. – А... Можно мне ещё вопрос задать?       – Только аккуратней с ним, – предупредил он. – Давай.       – Почему она у тебя так плохо держится? Я же просто взяла тебя за руку, а она уже... отстегнулась.       – А, – Лёшино лицо чуть просветлело – видимо от того, что вопрос был не про погибших родителей. Он обернулся украдкой на свой дом и ответил. – Я немного поломал его крепление. Драка была на перемене. Только бабушке это нельзя говорить – расстроится.       – Погоди, да как твои одноклассники смеют тебя бить? Разве они не знают, что у тебя протез? – возмутилась я. – Это же не справедливо – бить тех, кто слабее!       – Я учусь не в школе, а в местном интернате – может, ты его уже видела. Такое здание на окраине посёлка, похожее на заброшенную усадьбу с призраками.       – А-а. Да, уже видела.       – Ну вот... А там, на самом деле, драки – нередкое дело, как и во всех нормальных школах, – пожал он плечами.       – Тогда это более-менее справедливо...       – На самом деле, нет. Те, кто поломали мне крепление, были не правы в той драке. Они обижали одну мою подругу – совсем маленькая девочка, почти как Ася. Отнимали у неё альбом с раскрасками. Я вступился, а мне – хук справа. А правильно падать я не умел... Теперь она всё время отваливается, – и Лёша, заметив, что я уже смирилась с его протезом и не отношусь к нему по-особенному, смягчился. Даже жутковато пошутил: начал крутиться, расставив руки, и его протезная рука, не выдержав нагрузки центробежной силы, снова оторвалась и улетела в траву. Хоть мы и посмеялись, зрелище это было не для слабонервных. Но я довольно быстро к этому привыкла. Правда шутить про то, что Лёша у нас – Франкенштейн, я ещё не осмеливалась. Не тот уровень близости. Но то ли ещё будет.       Вскоре мы вспомнили, что собирались в лес, и я убежала в дом за корзинкой, сапогами и компасом.

***

P. S.

«Весна – страшное время перемен...» «Дом, в котором...» М. Петросян

P.S. Годы шли своим чередом, а ребята взрослели в окружении волшебного леса, тумана и свежего воздуха. Мужали, становились выше, сильнее и громче. Их затеи перерастали во всё более рискованные, а драки стали ещё более опасными, чем раньше. Родители сильнее за ними следили, юноши же, что ожидаемо, сильнее отдалялись и прятались. Удирали без спроса в соседние города на поезде или на машине, которую они собрали с помощью соседа-механика. Машина эта, кстати, перешла к Грифу, как к самому старшему и ответственному. Правда взрослые очень ошибались, думая, что Гриф абсолютно лишён желания гонок и драйва – как и любой нормальный юноша, он любил гонять на своей новой машине по разбитой вдребезги трассе и даже иногда устраивал на ней гонки. Пару раз такие скоростные заезды кончались опасно: ребята врезались и в телеграфные столбы, и рвали шины на острых камнях, и даже улетали в канавы во время гололёда.       Но они всеми силами скрывали свои маленькие аварии и чинили машину своими руками. Сами меняли в ней стёкла, отчего они были разного размера и даже разных цветов. Сами замазывали или заклеивали царапины наклейками. Зарисовывали неисправимые ссадины машины красками и тому подобное. В итоге уже на первом году своего существования эти бедные и побитые жигули не имели на себе ни единого пустовавшего места – всё было залеплено и зарисовано, везде прятались аварийные шрамы. Удивительно, как отец Грифа ничего не подозревал. Его разве что раздражала пёстрость машины: он называл её безвкусной и детской, на что ребятам приходилось только пожимать плечами и отвечать, что они всё-таки ещё и есть дети. Хотя сами себя они уже давно не считали детьми...       В этом году Гриф, Джо и Енот учились в десятом классе, Гермес и Каспер же – в восьмом. Благополучно закончив четверть, они ушли на весенние каникулы и сразу же отметили это поездкой на своей затрёпанной машинке в Санкт-Петербург. Они ехали на юг, нагрузив сумки хлопушками и старыми бенгальскими огнями, словно собирались провозить их контрабандой за границу. Гитара, все накопленные деньги, самая красивая одежда, фотоаппарат, видеокамера и песня Леприконсов «Хали-гали», оравшая из динамиков их автомобиля. Также с ними ехали их одноклассники: добродушный Леопольд, который на каждом важном событии был видеооператором, Дизель, который был буквально братом по разуму Джокера, разве что более вспыльчивым, и Доминика, которая отправилась в поездку только ради Грифа. Восемь подростков и одна машина, видеосъёмка по дороге и непрекращающаяся музыка.       В Северной Столице ребята гульнули на славу: гуляли вечер пятницы, гуляли в субботу и гуляли в первую половину воскресенья, но уже не так активно. Успели и переночевать в дешёвом отеле, и сходить в какой-то клуб, и пофотографировать Дворцовую Площадь вдоль и поперёк, и поплавать на катере по Неве, и хлопнуть хлопушки на Крестовском острове. Они видели, как ночью разводят мосты, как взрываются салюты в честь Дня Весны и Труда, и как сурово глядит на прохожих Медный Всадник. В это время где-то гуляла по Санкт-Петербургу и двенадцатилетняя Ирма со своими родителями, и может их компании даже пересеклись на Невском Проспекте, но только ни те, ни другие этого не запомнили. Разве что Диз, столкнувшись с ними плечом, мог сказать про семью Карелсенов: «Какие зануды. Интеллигентные, видите ли!», а мама Ирмы про них в ответ: «Какие, однако, громкие молодые люди!»       Отгуляв в Культурной Столице и вернувшись в свою северную родную глушь, они долго выслушивали возмущения своих родителей. От них требовали ответов на вопросы: «Сколько денег вы там потратили?», «Где вы гуляли? Почему так редко отвечали на звонки?», «Вы там не курили? А не пили?», «Вы спали в разных номерах?» – и так далее. Но через день-два всё улеглось, и ребят оставили с допросами.       Оставшуюся часть каникул они решили провести тише и в более узком кругу, то есть только впятером: Гриф, Джокер, Енот, Гермес и Каспер. Как-то раз, поднявшись рано утром и тихонько, чтобы не разбудить родителей, собрав компасы, провизию, рюкзаки и рации, они выбежали каждый из своего дома и направились к заранее обозначенному месту встречи – к старой сосне с дуплом, неподалёку от лесной дороги. Первым туда, как всегда, пришёл Гермес: голенастый и жилистый парнишка-кореец, у которого всегда было одинаковое выражение смуглого лица – улыбающееся и хитрое. С ним вместе пришёл и Каспер – до сих пор маленький мальчик с ещё детскими чертами лица и огромными напуганными глазами. Его раздражало то, как он выглядел, а именно его круглое нежное лицо и мягкий пухленький живот «как у годовалого ребёнка» (так он сам о себе выражался), ведь внутренне он уже вырос гораздо сильнее и хотел бы выглядеть соответственно.       Следующим за ними прибегал Енот, с отставанием от восьмиклассников всего на две-три минуты. Он сильно повзрослел за последние годы и, благодаря занятиям танцами, стал крепче и спортивнее. Загорелый, кудрявый и сверкающий своей ровной улыбкой парень – любо-дорого глядеть! Кас, увидев его, снова тяжело вздохнул над своим телосложением, которое было так неравномерно и мало затронуто переходным возрастом. Ну и потом за ними дополз вечно опаздывающий Джокер – вытянувшийся, как каланча, парнишка, которого многие сравнивали с рыжей шваброй. Он шёл, сгорбившись под весом своего походного рюкзака и широко отмеряя длинными ногами землю.       – О, вы уже здесь? – прокряхтел он, приблизившись к ребятам. Ёлочные высохшие иголки захрустели у него под кроссовками. – А я думал, что я первый приду.       – Ты время видел, Мук-скороход? – усмехнулся Енот, подойдя к другу навстречу. – Дай помогу – надорвёшься сейчас.       – Э, не надо тут со мной джентельменствовать! Я тебе кто, барышня?       – Никакие барышни такие чемоданы на спине не таскают. Дай свой рюкзак сюда!       – А вот не дам. Я тебе его не доверяю. У меня там ценный груз, так что убрал свои тяпки быстро!       – Вот же упёртый! – изумился Енот и отошёл в сторону, пропуская шатающегося и пыхтящего паровозом Джокера. Рыжий с усилием скинул с себя лямки рюкзака, поставил его на землю, прислонив к сосне, и наконец-то выдохнул, вытерев пот со лба. Широкая белая футболка даже прилипала к спине парня, настолько он вспотел. Веснушчатые щёки были красными, а глаза – вытаращенными и возмущёнными.       – Фу-ух! Чувствую, грыжа будет...       – И зачем ты столько набрал? – улыбаясь, кивнул Гермес на сумку.       – Так вы же всё это дело не захотите тащить! – снова начал вопить он. Хорошо, что ребята уже привыкли к такой его манере общения. – Вы ж белоручки у меня! Вот я за всех и пру эти двадцать килограмм на своей бедной спинке... Стоп. Я не понял, – он оглядел всех ребят, – а где наша красота неземная? Где «пятый элемент»?       – Гриф-то? – задумчиво переспросил Енот и принялся оглядываться. – Он ещё не пришёл.       – Это я и без тебя заметил, гений, – ответил Джо и вышел на дорогу, чтобы увидеть деревню. Стоящий посреди дороги Джокер был похож на фонарный столб с огненными волосами вместо лампочки. – Там вроде кто-то идёт... – он прищурился, а через секунду уже разглядел в шедшем своего друга. Просияв лицом, Джо принялся передразнивать его походку, при этом выражаясь деревенским говором. – О-от модель, от модель-то, ай? Полюбуйтесь, как вышагивает. Вообще никуда не торопится, ты ж моя прелесть!       Гриф с другого конца дороги показал Джокеру жест, которым он его якобы отправил куда подальше.       – И нечего меня посылать, когда я по делу ругаюсь! Где ты гуляешь? – спросил он у него, когда Гриф подошёл ближе. В недавних словах рыжего – «красота неземная» – действительно не было преувеличения: Гриф и вправду выглядел и гармоничнее, и красивее, и благороднее своих друзей, словно он был из какого-то другого сословия. Он был одет во всё тёмное, кроме белой футболки – брюки, ботинки на шнурках, кожаная летняя куртка, солнечные очки и широкополая чёрная шляпа, которую он купил в Петербурге и которую он так полюбил носить в последнее время. Светлые волосы отращены ниже плеч, цепь на шее. Весь сияет и светится, как эльф или же знаменитая рок-звезда. Касперу чуть ли не до слёз стало завидно внешнему виду своего кумира. Он снова оглядел свои жалкие шортики, кеды и старую футболку, облегающую живот без пресса, и стиснул зубы, чтобы не разреветься от досады. Ему было физически больно видеть Грифа, но в то же время и приятно, так как он всегда заряжался от него вдохновением и желанием что-то в себе поменять. Гриф снял очки и, беспечно улыбнувшись, зацепил их душкой себе за ворот футболки.       – Я случайно сестру разбудил, пришлось её обратно укладывать – вот и опоздал. Привет всем, – и он махнул остальным белой ладонью. Ему помахали в ответ. – Да ладно тебе, Джо, я думаю, вы не слишком давно здесь собрались.       – И всё-таки ты не царская особа, чтобы вот так вальяжно разгуливать, пока мы тебя ждём. И чего ты так вырядился, стесняюсь спросить?       – Смешной ты. Мне так нравится – вот и вырядился, – пожал Гриф плечами.       – Я, может, и смешной, а вот ты – странный: то в одном мешке с прорезями готов ходить, то вот так... А нам теперь от тебя, такого нарядного, увязнуть и задохнуться в своих комплексах придётся, да? Вот спасибо тебе за такой подарочек!       – А у тебя разве есть комплексы? – изогнул бровь Гриф.       – Ну, я не про себя в частности говорю. Вдруг, может, ребятам неловко стало. Еноту например.       – Ах ты ж засранец, – улыбнулся Енот.       – Ладно, хватит колкостей, – остановил их шутливую перепалку Гриф. – Поехали, куда собирались, а то время быстро летит... А это ещё что? – и он указал пальцем с отращенным для гитары ногтем на джокеров походный чемодан.       – Это – наши общие походные принадлежности, Ваше Величество, которые я, Ваш верный раб, вынужден таскать на своём горбу, чтобы вы не обломали себе Ваши чудесные ногти!       – Хорош извергаться, давай тогда сюда эту сумку, – и Гриф протянул за ней руку.       – Он не отдаст, потому что он мазохист и любит делать вид, что страдает, – ухмыльнулся Енот.       – Сам ты... Да сами вы!.. Да ну вас, – Джо снова взвалил на себя рюкзак, и ребята под дружный смех направились к спрятанной на лесной поляне машине. А спрятана она была потому, что ребята вчера опять разбили у неё фару и не могли показать её такую Владимиру Вольфовичу. Гриф отпер машину и запрыгнул на водительское сиденье, следом за ним в салон погрузились и остальные четверо.       – Чего с фарой делать будем? – спросил Джо с заднего сиденья. С двух сторон от него сидели Кас и Гермес, а Енот сел спереди, рядом с водителем, тихонько постукивая ладонями о колени.       – Новую вставим, когда купим, – приглушенно ответил Гриф.       – А когда купим?       – Когда деньги будут...       – И когда деньги будут? – продолжал придуриваться рыжий.       – Слышь, я ведь тебя сейчас тресну! – резко развернулся к нему Гриф, и Джо тут же юркнул в тень салона, чтобы Гриф до него не дотянулся. Гриф быстро забыл о Джокере, вынул из коробочки сигарету и, затянувшись дымом, завёл жигули. Низкие лучи солнца, слепившие ребят, подсвечивали лицо и волосы Грифа золотом, а его сигаретный дым делали розовато-голубым и похожим на туман.       – Вспаришься же ты в этой куртке, – всё также лёжа на спинке сиденья, огласил Джо. – Слышь, Грифон, снял бы ты её.       – Она тебе что, мешает? – пробормотал водитель с зажатой во рту сигаретой. Одной рукой он открывал окно у своего сиденья, а другой убирал сигареты в бардачок.       – Да просто на тебя смотреть жарко. Мы все в шортах и футболках, а ты как из ноября к нам пришёл!       – Почему каждый раз надо объяснять, что я не люблю загорать и поэтому ношу закрытую одежду?       – Ещё и в шапке...       – Это шляпа, дурень!       – Может уже поедем? – перекрикивая их спор, попросил Енот. – Пожалуйста, друзья, а то меня только до трёх отпустили. Сами понимаете...       – И меня до трёх, – пискнул ещё не до конца сломавшимся голосом Кас и поднял руку, как в школе. Гриф только фыркнул и тронул машину.       Так ребята и поехали в сторону востока: Каспер сидел у окна буквально вжатый в дверь, потому что Джо, видите ли, не удобно сидеть со сведёнными ногами. Вот рыжий и ехал всю дорогу практически в балетном плие, опершись локтями себе в колени и играя в приставку, где пиксельный волк с корзиной ловил бесконечно падающие с неба яйца в корзину. Гермес фотографировал себе на мыльницу пейзажи и досадовал, когда красивые фотографии размывались. Енот просто грелся в лучах восхода и иногда шутил над Джокером, мешая тому играть, а Гриф курил каждые двадцать минут и направлял сигарету в открытое окно, чтобы не травить дымом товарищей.       Иногда Каспер поражался тому, как Гриф умудряется так много курить и при этом сохранять свою ангельскую, нордическую красоту. Насколько он знает, курение жутко портит и кожу, и зубы, и запах человека. А Грифу пачка сигарет в день абсолютно никакого урона не наносит уже многие годы. Сам Гриф отшучивался, что продал как-то раз душу дьяволу, но, зная его характер, в это не возможно поверить – он не тот, кто может отдать всё ради красивой внешности. Наоборот, в душе он её ненавидит и считает, что она ему досталась ценой счастливой семейной жизни и здоровья. Причём не только его здоровья, но и Сони с мамой, которые также, как и он, буквально живут в больницах...       – Е-е! Рекорд! – подскочил на сиденье рыжий, толкнув своей острой коленкой Каспера. Тот только скрипнул зубами. – Слышали? Видели? – и рыжий принялся совать свою приставку в лицо то Еноту, то Грифу. Водитель раздражённо отпихнул его руку, а Енот сказал:       – А у меня больше рекорд был на этом же уровне, – Джо на это отозвался громким смешком. – Чего усмехаешься? Не веришь что ли?       – Конечно нет! Ты при мне в эту игру ни разу не играл.       – А ты думаешь, я только при тебе существую? Я дома в приставку играл... пока родители её не выбросили, – поник он, но Джо на это беспощадно расхохотался со значением «ну и лошара ты, Енот». Кудрявый прищурился и выхватил у Джокера из рук игрушку. – Ну всё, сейчас я тебя порву!       – Ну давай, давай, Тузик, рви грелку. А я тебе буду кресло трясти, – и Джо принялся расшатывать сиденье Енота обеими руками, за что Енот пихал друга локтями и ворчал. – А что, ты мне тоже мешал. Вот считай, что это моя месть, хе-хе!       – Как маленькие, да? – обернулся на Гермеса Гриф и улыбнулся углом рта. Кореец кивком головы согласился и широко улыбнулся. Каспер с нежностью оглядел своих товарищей последний раз и, удостоверившись, что им всем хорошо и весело, прислонился лбом к холодному после ночи окну и прикрыл глаза. Засыпал он под дребезжание мотора, под возгласы Джо «мазила!», «вот лошара!» и «да кто так играет?» – и под запах весны, сочащийся через открытое окно...