Тропа Койота

      Наверное, наше с Грифом самостоятельное возвращение сильно приободрило поисковиков. По словам растроганного Джокера, на лесной полянке ещё двадцать минут назад царили полное уныние и упадок, а сейчас все вновь носятся туда-сюда с пледами, кружками, чаем и валенками. Вновь объединённые и бодрые. Нас с Грифом насильно усадили на подсвеченные фонарями пни, укутали от пяток до макушки и принялись вливать в нас обжигающий чай. Мама, сидя возле меня на корточках, гладила меня по колену и улыбалась со слезами на глазах. Не представляю, как ей было страшно за меня. Может даже страшнее, чем было мне...       Да, я с уверенностью могу сказать, что за те пару часов, которые мы с Грифом пробыли в чаще, я успела одичать. Теперь мне неимоверно грели глаз и душу живые люди, признаки цивилизации, значащие защиту и безопасность, и в особенности огромное количество фонарей. Всё вокруг было освещено даже лучше, чем днём, и это было непривычно. Как же быстро мы перестаеваемся под окружающие условия. Казалось бы, пара часов в лесу – и я уже отвыкла от людей, пара дней в деревне – и я уже больше причисляю себя к местным, чем к городским...       Металлическая крышка от термоса, в которой был мой чай, жгла ладони, но после плавания в ледяном озере это было очень даже кстати. Пусть меня прогреет. На руках и на ногах, на спине и на голове начали ныть ушибы, полученные мной в лесу на склоне у озера. Это ещё не скоро пройдёт, придётся мужественно терпеть. Метрах в двух от нас с мамой также сидел на пне ссутулившийся Гриф. Он был обмотан чуть ли не тремя махровыми полотенцами и пледами. Его отец что-то тихо обсудил с ним, один раз мельком указав пальцем на свой глаз. Гриф слушал, пару раз кивнул, и Владимир Вольфович его оставил.       – Эй, Гриф, – сказала мама. Он обернулся на нас: бледный, трясущийся и также держащий в руках кружку. – Спасибо тебе огромное, что вернул мне дочку.       – Да что вы, Вера Сергеевна, – съёжился он и закутался в пледы сильнее. Голос его звучал непривычно хрипло. – Я не мог иначе.       – Всё равно. Я тебе очень благодарна. Ты сильно замёрз, да? Может тебе шубу принести? Там Юлия парочку заготовила.       – Не стоит, не стоит. Спасибо, мне уже лучше: чай – воскрешающий напиток, – усмехнулся он.       – Ох, дети, как я за вас беспокоилась...       – Мам, ну что с тобой? – позвала я её. – С нами уже всё нормально, поздно плакать.       – Да это так... Остаточный эффект... Не обращайте на меня внимания, – хихикнула она и вытерла пальцем глаз. За её спиной гуляли лучи шахтёрских фонарей, надевавшихся на голову. Почти у меня под ногами тоже стоял фонарь, но другой, с ручкой. Он светил загадочным холодным светом, словно Луна в банке, а вокруг него хаотично кружила небольшая стайка последних в этом году мотыльков. Качаются густые ели – на этой опушке, в отличие от чащи, они не выглядели хищными. Сказка, просто сказка! Сколько историй у меня будет для моих школьных подруг.       С другого конца чащи свистнули: звонко, зычно, протяжно. Затем что-то крикнули, но этот крик размазало эхом, поэтому я не поняла, что он значил. Лучи фонарей принялись бегать по лесу быстрее и направляться в одну сторону – на юго-восток.       – Они там, я их вижу! – разобрала я следующую реплику и посмотрела на Грифа. Он с внимательностью охотничьей собаки всматривался в ту сторону, откуда исходили вопли: глаза распахнуты, губы не нарочно приоткрыты. Боже, неужто хорошие новости?       – Э-э-э-эй! Идите к на-а-а-ам! Видите свет?!.. Увидели, ха-ха-ха! Увидели, Николаич – бодрись!       – Ребята-ребята-ребята! – выпрыгнул из-за кустов Джокер в расстёгнутой куртке. Одним сапогом он случайно задел фонарь с мотыльками и, повалив его в мох, разогнал всю магию. Интересно, куда делся его смешной шарф? На Джо сегодня как ни посмотришь, так на нём становится всё меньше и меньше одежды... – Гриф, Лиса, слышите? Там Каспер с Асей вернулись! Прикиньте?! – тараторил он нам, не замечая моей мамы. – Вставайте, пойдём их встречать! Не ну представьте, они сами нашли обратный путь, прямо как вы! Вы там что все, к магнитным полюсам Земли без меня подключились, что так ориентируетесь?       – Да нет, это просто такое сказочное везение, Джо... Ну что, любишь бегать? – встав с пня, в свою очередь предложила я Грифу. Он тут же торопливо скинул с себя свои утеплительные слои, сложил их в «гнездо» на пеньке и посреди всей этой экибаны поставил чашку с напитком.       – Только вернись потом дальше отогреваться! – предупредила меня мама.       – Конечно, конечно! Вернусь! – и мы с Грифом и Джокером помчались к нашему найденному товарищу. После стольких испытаний, которые нам пришлось преодолеть этой ночью, у меня не осталось ни единого чувства обиды на Каспера. Думаю, и он тоже усвоил кое-какой урок, пробыв в одиночестве в лесу полтора дня.       Вот мы втроём уже приблизились к толпе, образовавшейся у заросшей лесной тропы. Каждый, стоявший поблизости, светил своими фонарями вглубь леса. Самые ближние сосны ярко сияли своими золотистыми стволами, а дальние были освещены хуже и настораживали. Как раз за этими тёмными соснами раздавался треск шагов и размытые крики, преимущественно принадлежавшие Асе. Юлия и Милана, оказавшиеся тут первее нас, бросились в лес им навстречу с радостными криками. Вот уже и заблестели глаза потеряшек...       Три пары? Как так? Неужели там есть ещё кто-то, кроме Каса и Аси, или мне показалось?.. Да нет, от света фонарей точно блестят шесть глаз! Я была в недоумении, и, думаю, остальные собравшиеся тоже. Первой из темноты выпрыгнула Ася в Касовом осеннем плаще, и её тут же подхватили в свои объятия сестра и мама. Следом за ней еле-еле вышел раздетый Каспер с рюкзаком и ещё кто-то в чёрной накидке, похожей на дождевик. Сначала я не поняла, кто это, но как только узнала его, меня оглушил бешеный вопль Джокера.       – Брата-а-ан! – завопил он и кинулся в лес к Еноту. Ну конечно же, это был он: улыбающийся, загорелый ещё с лета, кудрявый, правда слегка похудевший и одетый в чужой дождевик. Как только Джо неуклюже добрался до него в своих калошах, он сдавил друга объятиями и, кажется, снова заплакал, спрятав лицо от посторонних. Енот обнимался с ним снизу вверх, так как был на порядок ниже, и безмятежно улыбался, сверкая белыми зубами.       Настала наша с Грифом очередь здороваться. Я столкнулась глазами с Каспером и решила первой сделать шаг к примирению. В конце концов, между нами больше виновата именно я. Кто более виноват в случае его и Грифа – пусть разберутся сами. Я вышла из толпы и пошла, уверенно глядя Касу в лицо. Он смотрел на меня растерянно и слегка улыбался дрожащими бледными губами.       – Лиса?.. – просипел он. Я не дала ему договорить и крепко-крепко обняла его. Тощий, трясущийся и мокрый. Из-под сырого свитера жёстко торчат лопатки. Плечо такое же острое и неудобное, но я всё равно продолжала обнимать парня, положив ему на плечо свою щёку.       – Прости, – сказала я ему и почувствовала, что который раз за эту безумную ночь готова заплакать.       – И ты меня тоже, – хрипло ответил Каспер. Мы расцепились и смущённо смотрели на лица друг друга. У обоих были красные глаза и дрожащая улыбка. Каспер выглядел жутковато: серые больные круги вокруг глаз, белые губы, и это явно не от макияжа, а от переохлаждения. Нос и скулы заострились, как у восставшего из мёртвых. Чёрные волосы почему-то торчат пучками в разные стороны, а не лежат длинным слоем, как это было раньше.       – Боже, что ты с собой делал в лесу? – всё ещё сдерживая слёзы, спросила я и потрогала рукой пряди его волос. Кас ещё сильнее смутился.       – Я... обрезал их. Не спрашивай зачем, просто в порыве.       – Ты у нас полон непредсказуемостей. В следующий раз лучше просто покричи, во всё горло. Это помогает. Беспроигрышный вариант.       Кас смотрел на меня преданными, огромными глазами, еле помещавшимися на его прозрачном лице. И тут он снова накинулся на меня с объятиями, словно в первых выразил не всё или выразил, но не достаточно убедительно. В этот раз я даже почувствовала, как бьётся в груди его взволнованное сердце, и как прогибаются внутрь мои несчастные рёбра.       – Я такой мудак, Лиса! Ты была права... – выговаривался Каспер.       – Нет, забудь! Забудь, что я тогда говорила о тебе. Я, можно сказать, тоже была не в себе. Порыв, как и у тебя.       – Но всё же, я очень виноват перед всеми вами. Как вы ещё терпели так долго мою злобную рожу?       – Нормальная рожа, – засмеялась я, пытаясь выпутаться из его тощих, но отчего-то сильных рук. – Слушай, Кас. Пусти, а то у меня синяки на рёбрах болят. Даже не спрашивай, откуда они взялись, долго рассказывать.       – Да, да, конечно, – тут же освободил меня Каспер и теперь, кажется, чувство вины его частично отпустило. Он увидел за моей спиной терпеливо ожидающего Грифа, и я поняла, что пора мне отойти в сторону.       – Ну, удачи, – только и шепнула я и отступила.       Кас не решался подойти к Грифу и только смотрел на его покалеченное лицо со своего расстояния. В глазах Каспера словно чёрным по белому читалось: «Неужели ты меня не ненавидишь? Неужели ты и правда готов меня простить? Даже я себя не могу простить – как в таком случае это удаётся тебе? Вот, на тебе до сих пор шрамы от моих кулаков! Я же хотел тебя прирезать и прирезал бы!..» Но Гриф вместо ответов на эти его внутренние вопросы просто дружелюбно улыбнулся и расставил руки в стороны.       – Ну подойди, подойди же, – сказал ему Гриф. – Я тебя не съем, Кас.       Каспер сделал один не решительный шажок к нему навстречу, потом второй, а когда совсем дошёл до Грифа, тот обнял его, и Кас беззвучно заплакал, уткнувшись лицом Грифу в куртку.       – Ну всё, нечего так реветь, – приговаривал Гриф, хлопая друга по содрогавшемуся плечу. – Всё прошло, прошло. Теперь всё будет в порядке... Ты меня тоже прости...       Кас сквозь судорожный плач пытался как-то извиниться и что-то сказать, но у него не выходило. Дыхание сбивалось на всхлипы, но Гриф понял его и без всяких слов.       – Все в слезах, все вокруг в слезах! – смеялся Джо, у которого у самого ещё не высохли на лице слёзы. – Что за трогательная ночь, да, Лиса? Ты, кстати, ещё не здоровалась с Енотом.       – Ой, да, точно! – и я с радостью прыгнула к нашедшемуся Еноту в объятия. Как же я соскучилась по этой его ауре спокойствия и доброты. С ним обниматься также приятно, как с большим плюшевым мишкой.       – Привет, Лисичка, – сказал он своим неизменным чуть задорным тоном.       – Ну-ка признавайся бегом, где ты гулял всё это время! – и я от него отцепилась, чтобы видеть его лицо.       – Лучше не здесь, правда. Я потом, возможно, всё объясню, когда все наши соберутся.       – Ну-ну, держи пока свою интригу, – хмыкнул Джокер и пошёл к Грифу с всё ещё плачущим Каспером. – Эй, Пьеро, ну чего ты так раскис? Это даже не прилично! Иди сюда, я тебя тоже стисну.       – Мн-не... Мне ужасно ст-стыдно, – расслышала я слабый голос Каса.       – Да плюнь ты на это «стыдно»! Меньше вспоминай былое. Ты же больше не будешь такое вытворять?       – Ни за что! – с отвращением кивнул парень.       – Вот и славно. Вот и нечего, значит, мучиться.       – Вообще-то, Джо, лучше не забывать то, что было, а, наоборот, чуточку обратить на это внимание, – заметил Гриф серьёзно. – Кас, не обижайся сейчас на мои слова, но тебя бы следовало показать кому-нибудь.       – П-психиатру, да?       – Надеюсь, что не психиатру, но хотя бы психологу.       – Я согласен! – с готовностью заговорил он. – Я, честно, на всё согласен, только бы выздороветь. У меня точно не всё в порядке с головой...       – А у кого из нас в порядке? – хихикнул Джокер. – Я вот перед сном со своей плюшевой жабой болтаю и раскладываю карты таро – и ничего... Где твой батя – Борис Николаевич? Надо его свистнуть.       – Я схожу за ним, – сказал Гриф и убежал. Джо тем временем стащил с себя куртку и нацепил её на синего от холода Каса.       – Теперь все в сборе, верно? – подмигнул мне Енот.       – Да, верно... Я так счастлива, что даже улыбаться не могу.       – Понимаю.       – Нас с Грифом вывел на деревню какой-то лесной Дух, представляешь? Настоящий местный Дух!       – А он случайно был не в шубе? – хитро улыбнулся Енот.       – Да, был! А что, ты знаешь, кто это?       – Знаю, вот только о нём тоже потом. Надо, чтобы все подостыли и были готовы это воспринять. Пойдём пока к остальным, а то тут с веток капает. Мне уже за шиворот пару раз попало.       – Верно, пойдём, – и мы побрели назад, к полянке. Впереди нас шли Джо с Касом, и первый бережно придерживал под локоть ослабевшего второго. Как же я счастлива, и как же меня утомило это счастье. Плюхнуться бы спать. Нет, сначала надо поесть, а потом уже спать. Мысли в голове роятся так сильно и беспорядочно, что я не могу зацепиться ни за одну из них. Всё рассыпается, как карточный домик. Нужен выдох...       Каспер, Енот и Ася нашлись в районе пол третьего ночи – ох и долго же длились поиски! Деревня праздновала победу над лесом и находилась в хорошем и умиротворённом расположении духа. Кто-то был более бодрый, кто-то – менее, но грустных не было ни одного, а те, что плакали, делали это от радости. Самые древние старики, выйдя из леса, разошлись по домам, так как устали сильнее остальных, а отец Джокера – тот самый весёлый Павел Андреевич – позвал всех-всех-всех, кто желает подкрепиться, к ним на ужин. Его жена Оксана всё это время не участвовала в поисках, а готовила еды на целую оголодавшую роту. Из окна их кухни валил пар, как из печи, а уже на крыльце заметно пахло выпечкой, мясом и какими-то салатами.       Гостей набралось много – человек шестьдесят навскидку. Снова коридор завалило обувью, как это было в день дискотеки, снова бедные вешалки скрипели под весом шуб, пальто и пуховиков. Воздух был душным, но хотя бы тёплым после уличных минус пяти градусов. Я до сих пор плохо соображала своей уставшей головой, и ходила туда-сюда, как робот, не разбирая лиц и происходящих перемещений по дому. Топот на лестнице, топот на верхних этажах, шум воды в ванной, сотни голосов в гостиной, ультрафиолетовый свет с кухни – всё это какафонией гудело и мешалось в моём мозгу.       Оксана, Джо и Павел Андреевич раздвинули советский стол-трансформер, быстро расставили тарелок на всех пришедших и натаскали с кухни еды в больших кастрюлях. Некоторые особо замёрзшие до сих пор были в куртках, некоторые даже шапки забыли снять впопыхах. Каспера посадили у стола в огромное тёплое кресло, замотали в чьё-то одеяло и поставили ему в ноги таз с горячей водой. Поскольку из этого таза слегка поднимался пар, я могу предположить, что вода в нём была почти кипятком, но у Каса, видимо, настолько онемели от холода ноги, что он не обжигался, а только по детски болтал там своими розовыми ступнями и тощими, как голая кость, лодыжками.       Его отец носился рядом и постоянно плакал, как женщина – откровенно и без стеснения. Обнимал то всех друзей своего сына, то Владимира Вольфовича, как главного командующего поисками. Он прямо-таки расцвёл, аж глядеть приятно. Асю грели на другом кресле точно так же, как и Каса. Правда малышка, в отличие от Каспера, начала кашлять и шмыгать носом – наверное, заболеет. Огромная, как великанша, Оксана тут же метнулась на кухню варить картошку для девочки (очень по-белорусски), а гостям крикнула напоследок: «А вы кушайтэ, кушайтэ! Джо, Жэнька, обслужите пока хостей! Вы – за хлавных!»       Мы все сидели в гостиной, в тесноте, да не в обиде. Все были друг другу семьёй и все передавали друг другу тарелки с едой через всю комнату. Кто-то сидел за столом, кто-то не влез за него и сидел на спинках диванов, на табуретах, на подушках и даже на подоконниках. Ото всюду шёл запах еды и звук жевания десятков челюстей. Я съела какой-то пирожок, ложку оливье и выпила ещё одну чашку чая, и тут же поняла, что сейчас усну где угодно, хоть на пороге. Организм отказывается дальше функционировать. Как я уснула, я не помню, и что я делала после того, как встала из-за стола, я тоже не могу вспомнить. Но проснулась я уже на другом этаже...       Я лежала на левом боку, уткнувшись лицом в груду подушек, и, пока не открыла глаза, вслушивалась в пение ребят под гитару. Ребят, судя по шуму, было много. Голоса знакомые, но из-за того, что они звучат приглушённо и хором, я не могла их различить. Приоткрыв один глаз, я увидела чью-то незнакомую спальню, погружённую в романтичный полумрак. Видимо, в ней горела только настольная лампа или даже пара свечей. Надо мной был выстроен нелепый шалаш, скрывающий от взора большую часть комнаты. Пошевелив затёкшими и болевшими от синяков конечностями, я осмотрела шалаш изнутри и поняла, что он был сделан из натянутых ниток, тонких женских платков с узорами и целой сети гирлянд и колокольчиков. Что-то было в этом сооружении новогоднее.       Привстав, я стукнулась затылком о потолок шалашика, отчего колокольчики гирлянды принялись мелодично звенеть и качаться. Затем, повернув голову, я задела ухом перо ловителя снов. Да как отсюда вылезти, не разгромив весь этот теремок? В игравшую на гитаре мелодию, сопровождаемую пением, вторгся скрип открывающейся двери, а следом за ним голос Жени, сестры Джокера:       – Я тут вам фрукты принесла, ешьте на здоровье. Джо, смотри, не съедай всё в одну харю... Ой, кажется, у вас в шалаше кто-то проснулся. Кто там? – и в проходе показалась огненная голова и плечи Жени.       – Привет, – сонно пробормотала я, протерев глаз кулаком. – А кто меня сюда запихал?       – Так ты ж сама туда забралась, – раздался совсем рядом голос Джокера, и на палаточную стенку упала его кучерявая тень. – Сказала, что «милое местечко», спряталась там и лежишь уже почти час.       – Видимо, я это делала во сне, – усмехнулась я.       – Вылезай, аккуратно, – и Женя ушла из прохода, протянув мне руку. Я взялась за неё и аккуратно выбралась на воздух. Оказалось, что шалаш был построен прямо на кровати, в ногах. Очень странно и, наверное, не удобно для спящего.       Я была права: в этой комнате не горел электрический свет – сейчас здесь на каждой полке и тумбочке стоят тонкие свечи. Они сияют золотыми магическими огоньками, а в тех местах, куда их свет не доходит, царит ночная тень. Комната была сумбурной и во всём отдавала Джокером: на люстре за леску были прикреплены все девять планет Солнечной системы, а также пятиконечные звёзды, вырезанные из бумаги. Ретро плакаты с Элвисом Пресли и Бобом Марли везде, куда ни глянь. Пуфик в виде мухомора, на котором горой были свалены цветастые шмотки. На полке рядом с пластинками и собранием сочинений Стивена Кинга – декоративный, зубастый череп дракона. Надеюсь, что декоративный, а то, зная нашего шалопая... Гарнитура для проигрывания музыки, стопка кассет и дисков, видик и маленький телевизор-ящик, стоявший на полке прямо в шкафу. Рядом со мной сидела милая вязаная лягушка с белым брюхом и глазами, глядящими в разные стороны. Не думала, что такой детина, как Джо, до сих пор может спать с игрушками. Компьютерный столик был завален тетрадями, нитками-мулине и немытыми кружками.       И везде – мои знакомые, юноши и девушки. Вот Ева сидит на полу, по-турецки сложив ноги – раскладывает карты таро для красавицы Риты. Вот на стуле на колёсиках сидит грузный Леопольд, рассматривает диски и кассеты Джокера и иногда что-то о них деловито спрашивает. Вот на кровати слева от меня сидят в теньке, обнявшись, как два кудрявых кота, Хана с Енотом. Милахи. Вот Соломон сидит на пуфе у телевизора и, спрятав руки в карманах, качается корпусом туда-сюда, отстранённо слушая музыку. Вот Зелёная, как ни странно, стрижёт сидящего перед ней на полу Каспера. Он выглядит, как настоящий клиент парикмахерской: с простынёй на шее, терпеливый и смирный. Сложил руки в замочек и ждёт результата, а Зелёная с сожалением цыкает языком и ровняет его изуродованные волосы ножницами. Самая большая группка собралась у окна и у широкого подоконника – там играл и пел Гриф, окружённый людьми. Из них я знала только Лёшку, Димку, гориллу-Вову и лохматого Дизеля, остальные (девушки) были мне не знакомы. Они подпевали и тихонько хлопали, Дизель с Вовой постепенно засыпали, Дима пристально следил за пальцами Грифа и за тем, как их слушаются струны, а Лёша... В его глазах было нечто другое: не интерес, а скорее горькая зависть...       Гриф увидел меня и пару секунд пел куплет, лукаво глядя только мне в глаза:

«А-А-А-Алиса и дня не может прожить без ири-исок, Алиса – она же дитя, но лучше всех А-А-Али-иса-а. Ах, Алиса, как бы нам встретиться, как поболтать обо всём...»

      Я улыбнулась ему и предательски покраснела от подбородка до лба. Гриф решил пощадить меня и на припеве отвернулся, напевая вместе с людьми. Жаль, что меня не зовут Алисой...       – Какая романтика, – цинично прозвучал над ухом голос Жени. Я испугалась, что она это про меня с Грифом, но когда я обернулась на неё, то поняла, что она смотрела ровно в противоположную сторону – в угол, где ворковали Енот и Хана. – Пойду-ка отсюда. – шепнула она мне, – я плохо переношу нежности... Ты тоже ешь фрукты, угощайся!       – Спасибо большое.       Девушка ушла, закрыв за собой скрипучую дверь, на которой качнулся повешенный на гвоздь большой календарь с кучей обведённых маркером дат и... с щенками. Сначала я подумала: «Какая примитивщина – щенки!» Ничего не имею против щенков, но терпеть их не могу на календарях и открытках. Слишком смазливо... А потом я вспомнила, что на дворе уже давно идёт Год Собаки по китайскому календарю, и перестала возмущаться.       Завидев целующихся Енота с Ханой краем глаза, я вдруг вспомнила кое-что неприятное, произошедшее со мной пару часов назад. Точнее как «неприятное» – оно могло бы быть приятным, если бы я не повела себя, как невменяемая дура. Поцелуй с Грифом в лесу. Зачем? Зачем меня тогда понесло признаваться ему в любви? Зачем этот сакральный момент прошёл так сухо и пóшло? Чем я заслужила такой стыд-позор? Вела себя, как пьяная в дрова баба! А Гриф, интересно, как это воспринял? Кажется, ему всё равно. Он мне вот – даже песни поёт... Но это в любом случае было неловко. Надо будет извиниться...       Чтобы отвлечься от острого чувства стыда, я решила отсесть от лобызавшихся Енота с Ханой, захватила с собой пару долек яблока из тарелки и села на пол перед Касом. Он странно улыбался – слишком спокойно, словно был на каких-то успокоительных таблетках. Ну да ладно, улыбка – это не плохо. Надо сказать спасибо и за это.       – Ну как ты? Легче? – спросила я у него, откусив яблочко.       – Да, вроде, немного отогрелся...       – Ещё бы – ноги в кипятке полоскать! – хихикнула я. Кас в ответ смущённо пожал плечами.       – Я, кстати, помирился с папой в кое-то веки, – добавил он задумчиво. – Давно я не помню, чтобы мы так хорошо с ним общались. Завтра или послезавтра я с ним съезжу в город, к врачу провериться...       – К психиатру?       – Ну, типа того... А вообще, я не уверен, сможет ли он мне помочь...       – Почему ты не уверен?       – Потому что мне кажется, что дело тут немного не во мне. Я никогда никому не высказывал этих подозрений, потому что боялся, что они окажутся правдой... Но теперь, думаю, стоит...       – Так что там у тебя за подозрения? В ком или в чём дело, если не в тебе?       Вместо ответа Каспер с усилием сглотнул и покосился глазами куда-то к стенке. Проследив за его взглядом, я поняла, что указывал он на свой мятый и отсыревший рюкзак. По коже у меня побежали мурашки – как ни странно, но я моментально поняла, что он имеет в виду. Наклонившись, я дотянулась до лямки рюкзака, подтащила его к себе и принялась медленно и осторожно расстёгивать его молнию, словно боясь, что оттуда на меня кто-то выскочит. Соломон, Леопольд и Джокер невольно следили за тем, что я делаю. Я полностью раскрыла молнию и явила комнатному освещению жуткую куклу из серой ткани и с покосившимся ниточным ртом. Всё такая же уродливая и страшная, словно гипнотизирующая собой и подчиняющая себе.       – Твою-то мать! – воскликнул суеверный Джокер и опасливо подтянул ноги под себя. – Это ещё откуда у тебя взялось, Каспер?!       От этого возгласа музыка в комнате смолкла, и все взгляды обратились на меня, Каспера и жуткую куклу. Девушки вжались друг в друга и в стены, прячась от пуговичного взгляда, а парни зачем-то подхватили с пола свои тапки, словно планируя в случае чего забить ими куклу, как таракана.       – Я однажды купил её на рынке... у одной цыганки... – пробормотал Каспер. – И... с тех пор, как я взял её в руки, я чувствую, словно у меня на шее висит коромысло или что-то такое же тяжёлое... Раньше я это никак не связывал с куклой, но теперь... Мне кажется, это она на меня так влияет. Из-за неё я чаще злюсь и грущу... Она словно умножает всё плохое, что со мной происходит. А как только я хочу от неё избавиться, она меня отговаривает, каждый раз, после чего я удивляюсь, почему я её тогда всё-таки не выкинул. Пробую снова – и снова не выходит. И так по кругу... Наверное, я для вас звучу, как псих, но это правда. Честное слово!       – Не волнуйся, мы тебе верим, – покивал Енот.       – Так может это – кокнем её? – в образовавшейся тишине предложил Дизель, аккуратно крадясь к Касу, над которым неподвижно замерла Зелёная с ножницами наизготовку.       – Кокнем?.. – опешил Кас. – Шутишь что ли? Она же не живое существо!       – Да и пофиг, что не живое. Мы её хоть в окно выкинем, хоть сожжём.       – Давайте лучше сожжём для надёжности? – сказал Гриф, с отвращением глядя на маленькое набитое гречей создание.       Джокер проворно высыпал фрукты из тарелки на кровать и протянул свободную тарелку Дизелю. Соломон передал Дизу свечу, а Диз столовой салфеткой подхватил из рюкзака куклу и положил её на тарелку, готовясь зажечь из неё костёр. По полу почему-то потянуло холодом, а пара резко свечек погасла. Девушки тихо и испуганно пискнули, а Каспер, с любопытством смотревший на куклу, вдруг странно заёрзал под своим парикмахерским полотенцем: словно его что-то тянуло вскочить и забрать куклу обратно. Этого ещё не хватало.       – Кас, всё нормально? – прошептала я, глядя ему в глаза и с ужасом видя, как с каждой секундой, пока свеча с огнём приближалась к кукле, зрачки Каса делались всё больше и больше и постепенно заполняли его глаз. – Эй, держите его кто-нибудь!       Гриф понял меня с полуслова, отбросил гитару и кинулся на пол к Касперу, который уже сделал змеиный бросок навстречу Дизелю, но был вовремя повален лицом в пол. Гриф проворно заломал ему руку и всем весом прижал его, крича Дизелю с Джокером: «Бегом, жгите эту тварь! Она опять взялась колдовать!» Вся комната сидела, не дыша и с ужасом глядя на Каспера, который, как одержимый (которым он и является), тянулся к серой кукле, чтобы спасти её. Дизель, сидевший на кровати, быстро поднёс огонь к кукле и зажёг её ткань, отчего Кас забрыкался и зарычал ещё сильнее. В момент, когда она уже полыхала и почему-то искрилась, бедный Каспер даже закричал, словно жгли его самого, а потом вдруг затих и обмяк под весом Грифа, который и сам был напуган не меньше, чем мы все.       Огонь и треск искр иссякли. Холод, откуда-то просочившийся в комнату, исчез, а свечи на полках стали гореть ярче. На стеклянной тарелке с рисунком клубники остались лишь две чёрные обугленные пуговицы – самой же куклы не стало.       – К-кас, – заикнувшись от волнения, позвал Гриф, повернув к себе лицо Каспера, так как до этого он лежал, уткнувшись им в доски пола. – Кас, эй! Ты живой?       Все, кто был рядом, подошли к ним и сели на корточки, с сочувствием и страхом глядя на Каса, и тот в какой-то момент пришёл в себя и заморгал.       – Каспер, ну, ты как? – заботливо спрашивала Зелёная, гладя его по волосам. – Ничего не болит?       – Неа... – промямлил он, вздохнул и, всё ещё лёжа на животе, пробормотал. – Какой же всё-таки... дерьмовый выдался день...       Джокер истерично засмеялся, а затем и мы последовали его примеру. Напряжение в воздухе спало – слава тебе Господи. Каспера усадили, дали ему хлебнуть воды, и тот окончательно убедился в том, что то самое проклятие, которое гладало его душу целых несколько лет, его отпустило.       – Мне так легко, вы бы знали! Так... свободно!..       – ... А ещё, знаешь, нам с папой соседи подарили щенка! – продолжил свой рассказ Каспер через двадцать минут после изгнания из него демона. Теперь уже всё улеглось: Зелёная снова взялась за стрижку Каса, Джокер выкинул из окна страшные чёрные пуговицы и хрумкал фрукты, а Гриф вновь заиграл на гитаре что-то мелодичное.       – Ух ты! – воскликнула я, искренне радуясь. Касу на плечо упала отрезанная Зелёной прядь волос сантиметров в пять. – Поздравляю. И какая порода?       – Ньюфаундленд, по-простому – водолаз. Чёрный и кудрявый – милый очень, тебе понравится. Я уже назвал его Чарли.       – Забавная кличка. А где он сейчас?       – С папой, внизу. Он с ним никак наиграться не может, – улыбнулся Кас ещё шире. Никогда не видела, чтобы он так светился. Как хорошо, что мы спалили то пугало с пуговицами!.. Гриф над нами доиграл и перебором зацепил пальцем каждую струну по очереди. Такое вот заключительное красивое арпеджио. Вся комната загремела аплодисментами, а Дизель даже свистнул, сунув два пальца в рот.       – Ну вот, – отложила ножницы Зелёная, обращаясь к Касу. – Сейчас я подсушу тебе голову, и всё будет готово.       – А какая теперь у меня длина? – слегка взволнованно спросил Каспер.       – Вот такая, – и Зелёная поставила кисть ребром над его плечом, у шеи. – Всё равно это много, ничего страшного. Через пару месяцев у тебя уже всё обратно отрастёт. Правда знаешь, некоторые пряди ты состриг под корень, и я физически не смогу привести их в порядочный вид. Ты уж извини меня.       – Легче было тебе обриться налысо, хо-хо! – хохотнул с набитым мандаринами ртом Джокер. Он сидел на той кровати, что с шалашом из платков. Точно, в этой спальне же две кровати: первая у окна и вторая – эта! Интересно, зачем Джо нужны две?..       – Налысо ему не пойдёт, – поморщила нос Зелёная и мило засмеялась       – Я могу завязывать волосы в хвост, – решился на перемены в имидже Каспер. Джо удивлённо вскинул брови к самым корням своих кудрявых рыжих волос:       – Вот те на! Каспер, неужели отныне мы будем видеть твоё прекрасное лицо? – Кас смущённо ему улыбнулся. – И молодец, долой эти комплексы! Гриф, сбацай по такому случаю чего-нибудь весёлое!       Гриф тут же отозвался отрывком из самой знаменитой песни Нирваны. Одна из незнакомых девчонок аж завизжала от восторга и подпрыгнула на кровати.       – Стой! Стой, Гриф, дорогуша! Не играй, на акустике не то! – остановил его рукой Джокер. Гриф так и замер с пальцами на струнах, нетерпеливо глядя на рыжего. Джо соскочил с кровати, чудом не наступив на меня, обежал комнату и вытащил из шкафа сначала моток проводов, а за ним настоящую электро-гитару фиолетового цвета! Гриф эмоционально воскликнул от восторга и, как ребёнок, протянул обе руки к этому чуду.       – Вот чего для счастья надо человеку! – смеялся Джокер. – Всего-то гитара.       – Это не всего-то гитара, дурень! – дрожащим от радости голосом сказал Гриф и бережно взял эту шикарную, глянцевую вещь в руки. – Она же к колонкам подключается! Это же такая мощь! А как она звучит, наверное!.. Где ты её купил?       – В Питере, ясное дело. У нас такое не достанешь.       – Ладно, включи её скорее!       – Да сейчас, Божечки, подожди. Держи себя в руках, а то так и крыша от восторга поехать может, – Джо полез к гарнитуре, согнувшись вдвое и пихая провода то в один, то в другой разъём. Наконец-то он справился, и все принялись разбираться с этой чудо-гитарой. Настраивали звук, дёргали струны, крутили колки. Гитара была готова к работе, и Гриф вновь заиграл песню Нирваны. Теперь звучало в разы сильнее. Волны мурашек бежали у меня по всему телу. Я взяла апельсиновую дольку с тарелки, прислонилась спиной к кровати и наслаждалась живым роком.       За это время Енот с Ханой успели потанцевать, Дизель – спеть, подражая голосу Курта Кобейна, Джо успел побыть барабанщиком, правда с бубном вместо барабана, а Зелёная успела досушить Касу волосы и показать его присутствующим. Все оценили – с такой причёской у Каса и правда стало более открытое и доброе лицо. Он завязал волосы в хвост и с непривычным для него азартом примкнул к поющим. Более того, следующую песню он вообще солировал, сев рядом с Грифом. Я и не подозревала, что Каспер умеет так хорошо петь. Он говорил мне, что увлекается пением, но я не думала, что прямо настолько! И пел он, как прирождённый рокер: где надо – мелодично, а где надо – издавая рык; иногда подыгрывая мимикой, а иногда взмахивая руками, как дирижёр. А потенциал-то у него хороший. Кто знает: может в будущем я буду хвастаться знакомым, что с юности знакома с рок-звездой?..       За окном глухая ночь. Качаются ели и сосны, настенные часы показывают без двадцати четыре, а мы, обретя второе дыхание, орём, как ненормальные, и прыгаем на кроватях, даже не опасаясь их сломать. «I'm on the hi-i-ighway to hell – ДЫЩ-ДЫЩ! Hi-i-ighway to Hell!..» Кас пел громче остальных и явно более умело, а Гриф кивал головой в такт и упивался игрой на заветной гитаре. Кто-то ему нацепил на нос чёрные очки, поэтому это выглядело вдвойне забавно. Пару раз к нам в комнату засовывались головы взрослых, которые дружелюбно шептали, чтобы мы были чуточку потише, не то «потолок совсем обвалится». Мы обещались вести себя смирно, но потом вновь играли какую-то оглушительную песню и подпевали ей на десять порядков громче.       Всё это было весело, но в то же время так сильно пахло приближающимся концом истории, что мне не могло не стать грустно. Я оглядывалась вокруг себя, видела поющих живых людей и в то же время не считала их реальными. Пройдёт полчаса, час, и их здесь не будет. Они исчезнут, разойдутся и вновь будут заняты каждый своим делом, словно и не было этого нашего полуночного единения в комнате Джокера. Почему в этой жизни всё такое не постоянное? Почему вечно нужно куда-то бежать? Почему нельзя остаться здесь, где хорошо, тепло, тихо и уютно, и где все нашли друг друга? Ведь если сейчас всё настолько замечательно, то завтра просто не может стать лучше. Завтра будет только хуже, а о послезавтра я вообще молчу.       Опять, окунувшись в мысли о грядущем будущем, я словила приступ апатии, который окончательно выбил меня из общего настроения праздника. Я забралась на кровать, как в некоторое укрытие, и полностью слилась со стеной. Превратилась в наблюдателя, слушателя и, конечно же, запоминателя...       Ещё через пару бодрых и громких песен случился заключительный медленный танец, наступления которого я как раз и опасалась. Не из-за того, что стесняюсь танцевать, вовсе нет, а из-за того, что он заключительный. Джо немного сорвал голос и, не в силах больше петь, включил диск с песнями Селин Дион. Енот с Ханой вновь прилипли друг к другу. Они медленно танцевали вальс, переминаясь на месте, а она трогательно положила ему свою пышноволосую голову на плечо. Соскучились друг по другу, всё никак не наобнимаются. Дизель галантно пригласил на танец Риту, которая была выше его чуть ли не на голову, но они всё равно продолжали хорошо смотреться. Соломон танцевал с Зелёной, боксёр Вова с незнакомой мне девушкой. Дети с Каспером сидели на соседней кровати и отдыхали. Леопольд пригласил смущённую Еву, а Джокер смешно танцевал со своей плюшевой жабой, держа её за короткие лапки. От столпотворения стало негде ходить, по полу добраться до выхода было не возможно. Поэтому как только я заметила, что Гриф куда-то смылся, я, шагая по всем столам, стульям, пуфикам и кроватям, пошла его искать. Без него мне здесь сидеть совершенно невмоготу.       Выйдя на мансарду с четырьмя дверями помимо Джокеровой, я наконец-то вспомнила, что значит дышать полной грудью – в комнате Джо было неимоверно душно, а здесь хотя бы есть кислород. Маленькая Агата и близнецы, которые тусовались у лестницы в это время, испугались меня и с визгом удрали в свои комнаты. Вот дурачки. Я закрыла за собой дверь, приглушив дискотеку, и принялась вслушиваться в звуки на первом этаже. Оттуда исходил тихий голос тёти Оксаны, ещё какой-то соседки и изредка – Грифа:       – ... Ну, оно у тэбя немнохо повышенное. Это, вроде, не опасно, хотя для кого как. Мэня, к примеру, таким давлэнием не проймёшь.       – Гриф, милый, ты не хочешь сейчас домой пойти?       – Нет, что вы. Мне не настолько плохо.       – А я бы на твоём месте пошла. День тяжёлый был, все устали. Вот, утро уже на дворе. Во сколько же ты завтра встанешь?       – Та постойте же вы, Лидия Михаловна! Хриф, хде твой папа сэйчас?       – Он ушёл домой, вроде как.       – А-а, жалко. А то мы бы с ним посовэтовались, шо с тобой, бедолахой, дэлать.       – Да ничего не нужно, Оксана Викторовна. Таблетка мне скоро поможет. Я просто посижу на подоконнике, передохну, и всё пройдёт.       – Ну, смотри у мэня. Иды... И не надо мэня по отшеству звать, сколько раз ховорыла. Мы с тобой сосэди чи чужаки какие? Тотя Ксюша я!       – Хорошо, тётя Ксюша, – тихо усмехнулся Гриф, а следом за этим по лестнице раздался звук его шагов. Я ждала его у самой последней ступени и слегка напугала его своим внезапным появлением.       – Господи, Лиса, ты-то чего здесь?       – Тебя ищу. Огляделась, смотрю – тебя нет. Что-то случилось?       – Да так, голова разболелась, – он проковылял к подоконнику, сразу за которым был балкон, и сел на него.       – Не удивительно, что разболелась: Джокер так орал своего «Енота-Некроманта», что чуть дом не рухнул! Он хоть когда-нибудь устаёт?       – Такое даже мне ещё не доводилось видеть. Джо работает на вечном двигателе, это точно... Хочешь, присядь ко мне тоже, – кивнул он на подоконник. – Только сюда постелить что-нибудь надо, а то тебя продует.       – Издеваешься? Меня продует? Да после того, как мы с тобой сегодня искупались, мне никакие сквозняки не страшны, – и я запрыгнула на деревянный подоконник рядом с ним. Он был крашеный в белую краску, и в паре мест она уже начинала трескаться, рассыпаясь на скорлупки. – Кстати... Насчёт нашей лесной прогулки.       – Ну? – слабо улыбнулся он, прислонив затылок к холодному стеклу.       – Может тебе грелку холодную принести? – перебила я сама себя. – Зачем мучиться?       – Я не мучаюсь, честное слово. Ты там что-то сказать хотела.       – Ладно... В общем, я хотела перед тобой извиниться.       – За что это? – не понял Гриф.       – За то, как я к тебе лезла, – сконфуженно пояснила я, глядя на свои болтающиеся над полом ноги в шерстяных носках. У Грифа же они доставали до пола. – Это было некрасиво, странно, и вообще...       – Да ладно тебе, – с участием сказал Гриф, сел ровнее, оторвав голову от стекла, и заглянул мне в лицо. – У тебя же был шок после ледяной воды.       – Но ты же тоже в неё нырял!       – У меня – закалка, и я пробыл в воде не десять минут, как ты, а всего две или три. Лиса, я ни на что не обижаюсь. Это пустяки.       – Но, – я мельком глянула на него, но потом тут же отвернулась. Стыд не проходил. – Но я наговорила тебе всякого... лишнего. Забудь, пожалуйста, всё то, что я там вытворяла. А то я не могу смириться с тем, что ты всё это видел и слышал...       Гриф молчал. Долго молчал. Я не понимала смысла его молчания и наконец осмелилась на него обернуться. Почему-то Гриф был грустным, или это просто задумчивость.       – Хорошо, – согласился он, но каким-то другим голосом. Не таким, какой был у него только что. – Если ты так этого хочешь – забуду. Я понимаю, как тебе это неловко.       – Не то слово... Мне кажется, или ты всё-таки обижен на меня?       – Что? Нет, – оживился он. – С чего ты...       – У тебя лицо кислое.       – А разве оно у меня не всегда такое? – улыбнулся он краем рта. – Папа вот мне говорит, что ему вечно хочется мне врезать, чтобы я взбодрился... На самом деле, у меня сейчас просто болит голова, вот я и кислый. Я не обижаюсь.       – Так уж и быть, поверю тебе, – усмехнулась я. – Ещё посидим или пойдём к ним?       – Давай тут посидим, умоляю, – жалобно усмехнулся он.       – А глаза твои как? – спросила я, пытаясь разглядеть белки его глаз. Но он закрыл их рукой и только отмахнулся. Болят. Они у него опять болят. Ну ни за что ведь не признается. Ну что за человек? Помощи ведь вовсе не стыдно просить. Я не стала больше донимать его расспросами о самочувствии, а только уселась поудобнее и прислонилась к его плечу под мягким свитером. Как хорошо, что этот миг ещё не кончился и что он длится прямо сейчас...       В пол пятого уже у всех кончились силы что-либо праздновать. Гости уходили каждую минуту, а «до свидания» и «спокойной вам ночи» были слышны непрерывно. В ответ на это звучал одинаковый, шутливый ответ Павла Андреевича: «Да какая уже ночь? Уже доброе утро!» За окнами всё посерело и одновременно посинело – странный оттенок, в который окрашивается раннее утро до восхода солнца. Мама позвала меня собираться – пришлось послушаться.       Ушли почти все, в доме оставалась только семья Джо, мы с мамой, Енот с Ханой, Гриф и Каспер с отцом. Все собрались на первом этаже, чтобы проводить нас, а затем и всех оставшихся гостей. Борис Николаевич в гостиной баловался с щенком и на минуту даже вынес его нам, чтобы мы его погладили. И правда, милее существа я ещё не видела. Чарли от силы была пара месяцев: кучерявый, очень мягкий и неуклюжий малыш, пока что умещавшийся у Бориса Николаевича в руке. Но через пару лет он точно будет размером с Атоса. Борис Николаевич ушёл с тявкающим малюткой на кухню, а мы остались в коридоре.       – Оксана Викторовна, у меня к вам одна просьба, – подал голос серьёзный Енот. Женщина в фартуке посмотрела на него сверху вниз – она была ростом где-то сто восемьдесят сантиметров. Теперь понятно, в кого пошёл дылда Джо. – Не рассказывайте моим родителям, что я нашёлся. Я не хочу к ним возвращаться, и не хочу, чтобы они как-то пытались меня вернуть. Мне у них плохо, понимаете? Они никогда не видели во мне своего сына – я для них лишь повод для самоутверждения перед родственниками, тот, кто должен соответствовать всем их желаниям, а своих при этом – не иметь...       – Бэдный рэбёнок, – вздохнула она и по-матерински обняла его своими сильными ручищами. Енот доставал ей макушкой только до плеча. – Это ж насхолько надо быть плохими родытелями, шобы сын не хотэл к ним жить возвращаться? Одна учшоба у этих Дроздовых, одна учшоба, – говорила она моей маме. – Шо Лидку выжали, шо тэбя, Енотык. Мой вот, Джокэр, почти кажный дэнь двойки хватал в школе – и шо? И шо мне его, не любыть после этохо надо? Я его и не рухала-то почти...       – Ну да-а, совершенно не ругала! Ни разочка! – с зашкаливающей иронией сказал Джо, стоявший в проёме кухонной двери. Я с мамой засмеялась.       – Ну ты там цыц! – улыбнулась рыжая, огромная Оксана. – Тоже мнэ, обыженний... В общем, Енотык, ты живи у нас, схолько душе улезет. Ты нам не мешаишь, ты очшень хороший хлопец. Нам одним человеком болше, одним мэнше – вообще без разныцы! Мноходетные семьи – они ж такие, хостепрыымные.       – Так ты теперь будешь жить у Джокера, Енот? – удивилась я. – Вот это новость.       – А нам с Касом тоже про тебя одну новость сообщили, – сказал он загадочным тоном. Я посмотрела на Грифа, и тот тихо шепнул: «Братство!»       – А-а. Ну да, я вас поймала с поличным. Случайно. Извините уж.       – Кого ты там поймала, доча? – спросила мама, параллельно роясь в своей сумке.       – Да никого, это у нас своё.       – «Своё»... Ты бы одевалась. Я-то уже в куртке, а на тебе шапка одна. Давай, я тебя жду.       – Лисичка, погодь, – Джокер подскочил ко мне в три шага, схватил меня за локоть и наклонился к моему уху. – Примерно в три часа дня встречаемся в лесном доме. В том самом. Угу? Приходи обязательно. Там все будут.       – Л-ладно, – кивнула я и, заинтригованная, прошла в коридор, одевать верхнюю одежду.       Когда мы вышли из дома Джокера, было уже без пяти пять утра. Небо становилось всё светлее, а деревья, деревня и земля в слое коричневых листьев всё ещё были мрачные и сонные. Ни души на улице, зато дует свежий ветерок и слышно, как шуршит волнами озеро. Стальное, серое, как ртуть, озеро.       – Красота какая вокруг! – вздохнула мама, последний раз махнув рукой торчавшим в окне дома Джо. Я тоже им помахала и отвернулась. – В городе такое не увидишь.       – Это точно... Уже первое ноября, так?       – Да, так. Скоро уже поедем в город.       – Насколько скоро? Мам, я ещё не хочу!       – Смешная ты. Тебе шестого в любом случае в школу.       – Да знаю, просто... Давай, если и уедем, то не раньше пятого. Ладно?       – Как хочешь, Ирма... И не жалко тебе папу, который там совсем один, скучает по нам?       – Жалко. Но мне теперь тут очень нравится. Настолько, что уезжать не хочется...       Мама покачала головой и снова ушла в созерцание природы. Где-то протяжно каркнул ворон. Скоро рассвет, а мы не ложились. Главное – не проспать встречу в лачуге...