Тропа Койота

      Гриф отошёл от нашего тёмного необитаемого Дома на колёсах всего лишь на несколько десятков метров, поэтому догнать его было не трудно. Я бежала, цепляясь ботинками за кусты, и старалась не терять его из виду. Гриф бродил в темноте, выдыхая пар и пиная мелкие камни, которые тут же со свистом улетали у него из-под ботинок.       – Гриф! Эй! – крикнула я хрипло. Он обернулся на меня, по началу испугавшись моего появления.       – Когда это ты успела меня догнать?       – За последние дни натренировалась бегать, знаешь ли... Что у вас с Гермесом случилось?       – Да ничего... – и Гриф сердито топнул ногой, примяв сапогом ни в чём не повинную траву. – Ты слышала, о чём мы говорили с кочевниками?       – Слышала немного...       – Тот на грузовике сказал, что из этого места сложно вернуться обратно, – не дослушав, продолжил Гриф. – И я уверен, что Гермес это знал. И всё равно позвал нас сюда! Понимаешь?       – Понимаю... То есть, нет, не понимаю – я не понимаю, зачем ему нас сюда заманивать. Он же не может...       – Кто знает, что он может, а что не может? – злорадно махнул рукой в сторону Дома Гриф. – Ему тут одиноко – вот он и написал нам письмо счастья. А нас даже не спросил, хотим ли мы тут жить, как он, до конца своих дней и без права вернуться. Наверное, он думал, что нас ослепит его Пряничный домик и...       – Погоди, Гриф. Послушай меня... Ты сейчас не объективен, – постаралась я усмирить его буйную, обиженную речь. Гриф хотел снова перебить меня, но я сделала это первой. – Вдох – выдох! Сначала тебе нужно остыть, а потом уже сыпать обвинениями на своего – между прочим – друга детства. Успокойся, помолчи, походи туда-сюда и тогда продолжим разговор.       Гриф смирился с моей просьбой и какое-то время молча слонялся вокруг меня, глядя в шуршащие кусты. Пару раз по полю проносились волной ветра и пригибали жидкую травку к самой земле. Поскольку ветер дул в сторону Драконьего Хребта и костра, звуков гуляния не было слышно. Зато было видно, как ребята начали водить нетрезвый, но задорный хоровод вокруг костра. Ведь завтра не встанут, олухи... Переждав минуты две, я опять заговорила с Грифом, который уже прошёл кругов пять.       – Ты утих?       – Угу, – буркнул он и сел прямо на траву. Гриф был прежний: полуприкрытые глаза, за которыми сложно уловить определённые мысли, расслабленно лежащие на коленях руки и скептическая усмешка на губах. – Теперь я – сама объективность.       – Тогда заново, – и я плюхнулась на землю рядом с ним. – Что всё-таки он тебе говорил обо всей этой странной ситуации?       – Он мало что успел сказать, но мне этого хватило для выводов, – непреклонным тоном отозвался Гриф. Метнулся кистью в карман куртки, но вспомнил, что сигареты у него давным давно кончились, и сильно стиснул зубы, сдерживая желание ругнуться. Я продолжала спрашивать, как ни в чём ни бывало:       – То есть, Гермес тебе сам сказал, что он нас «заманил в ловушку от скуки»?       Гриф долго молчал, но всё же признался:       – Нет, такого он не говорил...       – Так!.. – я даже подпрыгнула на своём месте от возмущения. – Так а что же ты тогда на него накидываешься? Он же, наверное, даже оправдаться перед тобой не успел! Слушать надо сначала!..       – Ну не кричи ты на меня. Это ведь не конец света, что мы с ним поругались. Помиримся, если он не мошенник.       – Не «если», а помиритесь, и я за этим лично прослежу. Как дети: один мямлил, другой не слушал и орал! Вот тебе и ссора.       – Раз ты такая умная – вот, иди и говори с ним, узнавай у него все местные секреты.       – Не я с ним поссорилась, а ты. Так что мне к нему идти резона нет... Ну давай, ещё и на меня теперь обижайся!       – Я не обиделся на тебя, – вздохнул он устало и провёл бледной рукой по лицу. – Просто настроение теперь стухло.       – Сам же виноват.       – Да знаю я – не тупой...       – Хорошо-хорошо, закроем тему, а то правда и мы сейчас поругаемся, – дипломатично согласилась я, и мы оба замолкли.       Неприятное это было молчание. Гриф был уязвлён, а мне сказать было нечего. И уход для меня тоже был плохим вариантом: бросать его одного в поле плохо, а присоединяться к нашим очаровательным гулякам – нет уж, увольте. Поэтому я так и сидела возле молчащего Грифа и смотрела на серую от ночи траву, на далёкую полосу горизонта, где небо граничило с морем, и на кусочек небосвода с колючими точками звёзд. В моей душе начало наступать смутное и тошное чувство одиночества – оно волей не волей накатит, когда вокруг только степь и безграничный космос. Пора бы уже кому-то заговорить, не то я начну, чего доброго, реветь. Хотя, слёзы быстро сближают людей. Стоит кому-нибудь заплакать – и его бегут утешать сердобольные. А Гриф, хоть он и скрывает это – тоже сердобольный...       – Ну? – я по-дружески пихнула его локтем, отчего он слегка качнулся. – Чего ты, как воды в рот набрал?       – Ты же сама предложила помолчать, – холодно ответил он, всё ещё не оборачиваясь на меня.       – А ещё говоришь, что не обиделся! – хлопнула я себя рукой по ноге. – Так, как ты сейчас, себя только обиженные ведут.       – Ну чего ты от меня хочешь? – и он взглянул на меня самым тоскливым взглядом, на который была способна его мимика.       – Примирения, вот чего, – и я протянула ему свой выставленный мизинец. – Ссорились мы или нет – не важно, а какой-то конфликт между нами был, так что давай мириться. Ну?       Гриф с усилием сдерживал на лице улыбку, но я-то поняла, что он уже тает. Он с новым выражением лица, а-ля «господи-что-я-делаю», тоже протянул мне мизинец, пожал мне его и теперь, уже не скрывая, усмехнулся.       – Ну вот, другой разговор, – вздохнула я с улыбкой и, секунду помолчав, осторожно добавила. – Устал ты от меня, да? Бешу, на нервы капаю?       – Да нет, что ты...       – Лучше признайся, если это так. Я не люблю, когда от меня что-то утаивают. Из недомолвок все ссоры и растут.       – Ты меня не бесишь, – улыбнулся он. – Не в тебе дело... Просто сейчас ситуация такая сложная. И спорная... Вот я и переживаю...       – Ты как-то слишком много переживаешь из-за всего подряд.       – Но ты ведь понимаешь, что вы все здесь на моей совести? – сверкнул он глазами. – Я вас сюда привёз, я у вас якобы «вожак» и главарь. И если я вас не отвезу обратно домой, то это будет преимущественно моя вина! Мол я вас всех угробил.       – Ну и глупости же ты говоришь. У нас у каждого своя голова на плечах. И если мы тут так и останемся, то будем виноваты вместе. Никто не больше, не меньше – поровну.       – Ты так спокойно об этом рассуждаешь. Неужели совсем не боишься застрять здесь навеки? – приглушённо прозвучал в сумерках его голос.       – Как тут не бояться? Боюсь. Мы же чёрт знает где – может даже на другой планете. И связи с деревней нет... Представить боюсь, что там мама думает о моём исчезновении. Ведь я оставила ей всего лишь вшивую записку о том, что я еду с друзьями в поход. Но куда – не предупредила. На сколько – не предупредила... Я даже не разбудила её перед отъездом! Даже не увидела её напоследок... Самое большое, о чём я буду жалеть, если не вернусь домой – это родители. Как они будут жить без меня?.. И как я сама буду без них... – в горле у меня что-то задрожало, а глаза начали зудяще болеть. Я склонила голову, начала тереть глаз пальцами, и, конечно же, это движение не ускользнуло от Грифа.       – Ты что там, плакать надумала?       – Да не – просто глаз зачесался, – соврала я не своим голосом – связки меня подвели и рыдающе дрогнули. Гриф не поверил мне и тут же сочувствующе обнял. Конечно, морально в его объятиях мне полегчало, но слёзы было уже не остановить, и они принялись одна за одной щекотать мне ресницы, щёки и капать Грифу на полярную куртку.       – Подумать только: глаз у неё зачесался, – шутливо заговорил Гриф над моей головой и принялся покачиваться вправо-влево вместе со мной. На меня это действовало успокаивающе – напоминало детство, когда меня также укачивали родители. – Говоришь мне быть во всём честным, а сама про слёзы врёшь. Кто ж так делает?       Я промолчала и только обхватила его руками в ответ.       – Не переживай, – сказал он уже серьёзно. – Зря я тебя запугал, наверное... Меньше знаешь – крепче спишь.       – Да нет, так л-лучше, – всхлипнула я негромко. – Я бы всё равно расстроилась, не сегодня, так завтра.       – Может ещё и не из-за чего расстраиваться. Может ты окажешься права, и я зря на Гермеса наговариваю. Я всего лишь боялся, мало ли как он измениться успел за последние годы. С нами-то он был божий одуванчик, а тут... Он ведь на нас обиделся в последнюю нашу встречу – сбежал в слезах, брошенный всеми. Мало ли он мог обозлиться и придумать план мести?..       – Это всё теории, – вздохнула я, уже взяв себя в руки и ёжась от пронизывающего сквозняка. – Чтобы узнать в точности, надо с самим Гермесом разговаривать.       – Согласен...       Который раз мы смолкли, но на этот раз это было уютное молчание. Надо же, как много, оказывается, видов молчаний существует в природе! Молчание-раздумье, молчание-обида, молчание-любовь. Да с Грифом я скоро смогу зваться магистром этой науки.       Я чуть-чуть подвинула голову, чтобы уложить её на плече Грифа поудобнее, и тут мой взгляд уткнулся прямо в его голубую куртку. Ну надо же! Да ведь это та самая куртка, с сиреневой и белой полосой и с надписью Salt Lake 2002, в которой мы с ним отогревались вдвоём под старой сосной на поляне. Теперь у меня с этим пуховиком ух как много ассоциаций связано, как плохих, так и хороших. Сердце стало биться чуть сильнее, почуяв в этом предзнаменование, а слёзы прошли, словно их и не было. Гриф как-то понял моё состояние и спросил:       – Тебе лучше?       – Намного. Спасибо, – и я улыбнулась ему во всё лицо, а затем тыкнула его пальцем в пуховик. – А это ведь та самая куртка, которая тебя убила?       – Ну, что за постановка вопроса? – удивлённо охнул он. – Не «меня убила», а тебя спасла.       – Ценой твоей несчастной жизни.       – Возможно, но какая теперь от этого разница?       – Да тебе-то никакой – ты себя мёртвым не видел. А я видела... И мне до сих пор странно, что ты после этого живой...       – Да уж, и правда мистика, – нервно усмехнулся он. – Знаешь, давай лучше не будем о таком на ночь разговаривать?       – А о чём же тогда нам говорить?       – Пока не знаю. Такое обычно само по ходу беседы обнаруживается.       – Оно обнаружится, если беседа будет идти естественным путём. А ты её сейчас резко оборвёшь, и мы опять замолчим.       – Честно, мне просто страшно говорить о той ночи, когда мы с тобой носились по лесу от рогатых упырей. Ну чего там обсуждать?       – Ну так там же не только упыри были... – и тут я осеклась и поняла, что случайно проболталась о том, что меня беспокоило. От смущения я тут же отвела свой взгляд в траву и словно услышала, как Гриф додумался до того же, что и я. Меня настигло жуткое ощущение присутствия в своей голове кого-то постороннего, знающего все мои мысли в данный момент. Хотелось посмотреть, какое сейчас у Грифа выражение лица, но делать это было как-то неловко.       – А-а, – тихо протянул он, – ты об этом: о той поляне и сосне?..       – Типа того... – пробормотала я, чувствуя, как горят мои щёки и уши.       – Но мы же это, вроде как, обсудили... И ты, насколько я помню, сказала, что наговорила в тот вечер много разной чуши, которая никак не вяжется с реальностью... Разве нет?       – Ну... кхм... – я откашлялась, чувствуя, как мой пульс сейчас разорвёт меня изнутри от стыда и неловкости. – В какой-то степени это была чушь, так как я была в бреду... Но всё-таки это... Как бы сказать?.. – я неуклюже жестикулировала и старалась смотреть куда угодно, только не ему в глаза. Оказывается, объясняться в чувствах, когда ты не в себе – намного легче, чем на трезвую и здоровую голову. Жаль, что я не выпила перед этим разговором джокеровой любимой настойки. Я приложила все силы своей фантазии, чтобы убедить себя в том, что я уже выпила и уже стала смелой, и высказала залпом:       – Это всё-таки были... мои мысли. Настоящие. Подлинные... Понимаешь?..       – Н-не совсем, – неуверенно пробормотал Гриф, усиленно вдумываясь в мои мысли и, видимо, опасаясь, что понял меня не так.       – Да что ж ты какой непонятливый? – с досадой всплеснула я руками. – Я и так еле осмелилась это сказать...       – Ты давай, спокойнее, я ведь тебя не покусаю.       – Да знаю... Просто это сложно высказать. Ладно, сейчас, на счёт три, – Гриф, глядя мне в лицо, улыбнулся шире, а я, сделав пару вдохов и выдохов, стиснула руки в замок и промямлила. – Гриф, дело в том, что я уже давно... как только я тебя увидела... Я... я и правда тебя... Тебя...       Голос заупрямился и сорвался, больше не в силах звучать. Не в силах сказать такое могучее слово – «люблю». Оно даже при одной мысли о нём умудряется пробивать меня до мурашек, а как же произнести его, такое редкое, вслух? Такое глубокое? Такое сильное? Я действительно боялась таких сакральных слов. Но Гриф и так понял, что я бы его сказала: он почуял его в моих мыслях и первые пару секунд выглядел до забавного ошарашенно. Я отвернула голову к костру с нашими друзьями, смотрела на него, кое-как справляясь со смущением, но потом всё же нашла в себе силы заглянуть в лицо Грифу. А сделала я это потому, что он тоже вдруг заговорил:       – Знаешь, Лиса... Я не знаю, заметно это было или нет, догадывалась ли ты... но я тебя тоже.       – Что? – с каким-то странным взвизгом спросила я, до невозможности округлив глаза. Гриф утвердительно кивнул, и глаза у него радостно засверкали. – Ты не издеваешься надо мной?       – Вовсе нет. С такими вещами шутить жестоко... Повезло же нам, правда?       – Д-да... не то слово, как повезло! – со слезившимися (уже от счастья) глазами ответила я и тут же вновь стиснула Грифа руками. Он вздохнул, словно с его плеч сняли тяжёлый груз, и обнял меня в ответ, гладя меня по плечу и спине, как домашнюю кошку.       Ну что тут было ещё говорить? Что может звучать после такой фразы, как «я тебя люблю»? Это же всё равно, как после концерта классической музыки включить в наушниках самую распоследнюю дискотечную попсу. Или как после бани рухнуть в придорожную лужу. Просто не хочется портить момент, пачкать его какими-то оправданиями, мол «ну вот, мы друг друга любим – теперь мы оба об этом знаем, а теперь бывай, я спать пошла». Так не работает. Слова здесь лишние... И молчание, собственно, тоже лишнее. Что же делать людям, которые только что объяснились друг другу в любви? По-мне, выход был явно только один – в старых-добрых традициях романтических книг и кино.       Я высвободила свою голову из-под подбородка Грифа и довольно долго по своим меркам смотрела ему в глаза. В темноте они у него смотрелись не голубыми, как при свете дня, а по настоящему чёрными, влажно-блестящими и слегка взволнованными. В них, как в мутных зеркалах, я видела два симметричных отражения своего бледного лица. Завораживающее и в чём-то страшноватое зрелище. Я по сантиметру надвигалась на Грифа, подползала ближе, а затем ласково положила свои руки ему на шею, теперь уже не испытывая за подобный номер угрызения совести – Гриф стал мне намного ближе, чем даже день назад. Он тоже осторожно сомкнул свои руки на моей талии и из-под полуприкрытых век бегал зрачками по моему счастливому лицу.       Мы тянулись друг к другу, и кончик моего носа уже слегка дотрагивался до щеки Грифа, его руки обнимали меня за талию и за плечо... но всё же что-то мне показалось странным в этом романтичном мгновении. А именно странной была реакция Грифа на мои действия. Она была неоднозначная, а если сказать вернее, то двузначная: с одной стороны, он иногда порывался навстречу ко мне, чтобы, разумеется, поцеловать. Но с каждой этой попыткой он вдруг замирал на полпути и так и не доходил до моих губ. Да что его смущает в конце-то концов?       – Ну ч-что? – прохрипела я чужим голосом и потрогала его рукой по шее, чтобы привести его обратно в чувство. – Чего с тобой? Что-то не так?.. – и добавила опасливым шёпотом. – У меня изо рта пахнет?       – Что? А, да нет, – и он снова издал нервный смешок, который я невольно подхватила, начиная осознавать весь конфуз ситуации: сидим уже минуты две на расстоянии двух сантиметров друг от друга и никак не можем сдвинуться с места. – Просто... Как тебе сказать?.. Только не сердись, но я вдруг подумал, что... лучше не стоит этого делать, – и он начал вежливо выпутываться из моих рук.       – А что не так? – вдруг заговорила во мне досада. – Подожди, Гриф. Что именно было не правильно? Я поторопилась, да?       – Да всё было правильно. Просто... – и он протёр руками лицо, словно желая смыть с себя свои же мысли. – Выслушай меня, – он снова подался ко мне вперёд и взял обе мои руки в свои. Никогда его таким не видела: до жути взбудораженным, с красными щеками, но зачем-то насильно заталкивающим себя обратно в рамки. – Понимаешь, я ведь только о тебе беспокоюсь...       – О себе я и сама побеспокоюсь, знаешь ли. Не маленький ребёнок в конце-то концов.       – Ты не дослушала, – я замолчала, закрыв рот на полуслове. – Пойми... Доминика тоже сама о себе заботилась и тоже была «не ребёнком».       – Господи! – воскликнула я со смесью отвращения и крайнего удивления в голосе. – Ты что, всю жизнь теперь её вспоминать собираешься? У вас не удалось – да, жалко, но не стоит теперь всех под одну гребёнку с ней равнять.       – Я вас с ней вовсе не равняю – я же говорю про себя!.. Я себе никогда не прощу, если сделаю с тобой то же, что и с ней.       – Так... не делай, – голос у меня опять жалобно задрожал.       – «Не делай» – легко сказать, но ты всё равно от этого не застрахована. Всякое ведь бывает. Ты вот хочешь иметь детей в пятнадцать-шестнадцать лет? Думаю, что вряд ли, – я зажмурилась, сдерживая слезы, а Гриф снова смягчил тон. – Лиса, ну погоди, не плачь ты. Лисичка, слышишь меня? Я просто не хочу тебе...       – Не хочешь мне зла, но ненамеренно его делаешь своими чёртовыми тараканами! – постучала я пальцем себе по виску и резко поднялась с земли, сердито отряхиваясь от налипшей травы. Гриф смотрел на меня снизу вверх щенячьими глазами, которые в этот раз на меня почему-то не влияли.       – Ты очень обижаешься, да?       – Честно – очень. Потому что это совершенно не дело: вспоминать Доминик из ста летней давности, когда находишься со мной. С ней было так, со мной могло бы быть по другому.       – Лиса, да стой ты, не уходи! – схватил он меня за руку и резво поднялся на ноги. А сильно он испугался моей обиды. Мне это даже немного польстило на подсознании. – Не сердись на меня, прошу. Я просто такой: занудный, осторожный, вечно переживающий. Но это только потому, что я за твою жизнь трясусь больше, чем за свою!.. Останься, прошу.       – Не сходи с ума – я от тебя не на край света ухожу, а всего лишь домой.       – Ты меня ненавидишь теперь, да?.. Скажи, пожалуйста! Ты же сама была за честность!       – Я и сейчас за честность, Гриф, – выдернула я у него свою руку, но заговорила уже спокойнее. – Значит так: раз ты ещё пока не решился, не всё там в своей дурной голове передумал – то думай, я не буду тебя отвлекать... Я тебя не ненавижу – успокойся, – но я порядком расстроена, поэтому просто хочу уйти в дом и поспать до утра.       – Можно я с тобой пойду? – упрашивал Гриф, судя по всему, чувствуя себя жутко виноватым.       – Ну уж нет, не надо. Я хочу одна пройтись, проветриться.       – Ну Лиса...       – Да не надо, не надо ничего, никаких извинений сегодня!.. Я устала. Давай отложим все разборки на завтра? Может с утра мы оба чего-нибудь надумаем и всё решим. Хорошо? Согласен в этом разговоре паузу поставить?       – Согласен, – смиренно покивал Гриф и растроганно добавил. – Какая же ты всё-таки мудрая. Ты во многом мудрее меня, я тебе клянусь.       – Благодарю... Поэтому и послушай моего совета: останься тут и подумай наедине с природой, готов ли ты... или не готов.       – К чему именно?..       – Доминику из головы выбросить! – Гриф осёкся и понятливо кивнул. – Но лично про меня знай: я буду ждать твоего решения, сколько понадобится, – и я, развернувшись к Грифу спиной, побрела к Дому. Я одна, и он – один...       Для всех, кроме Лисы и Грифа, этот вечер прошёл отлично. Где-то в третьем часу ночи костёр кое-как затушили, похватали подмышки пустые бутылки и шампуры и, шатаясь, побрели домой. Гостей еле уговорили переночевать в Доме и с большим трудом затащили их внутрь. Особенно тяжело пришлось со спящим старикашкой – его приходилось нести в восемь рук. Джо всё ещё пытался петь, а феи сразу, как попали домой, рухнули в кресла и уснули. Гермес быстро сгонял на верхние этажи, проверяя спальные места, но, спустившись обратно и увидев, в каком сейчас состоянии несчастные гуляки, он понял, что на третий и даже на второй этаж те подняться явно не смогут. Поэтому ему вместе с оставшейся парой трезвых людей пришлось озаботиться поиском матрасов и раскладушек, которые можно было бы расставить на первом этаже.       Отбой происходил разрозненно и сумбурно. Несколько раз ребята чуть не уронили друг на друга шкафы, несколько раз чуть не наступили друг на друга. Плохо проверили, всем ли хватило спальных мест, и просто рухнули, кто где попало. Некоторые уснули прямо за кухонным столом, некоторые в креслах, а некоторые даже на полу, завернувшись в тонкий плед. Кто-то захрапел через пять минут, мешая засыпать остальным. Лиса, избегая сегодня встреч с Грифом, поспешила лечь на диван лицом к спинке и накрыться шерстяным одеялом.       Недавно пришедший и мучимый совестью Гриф со вздохом решил её не трогать и с сиротским чувством на душе пристроился на одно из свободных мест, а именно на тонкий матрас на полу кухни. Где-то на столешнице догорала свечка, служившая всем находящимся на кухне ночником. Чуть-чуть была приоткрыта форточка, впускавшая пригорный воздух в комнату. Ворон Родя уснул на одной из потолочных жёрдочек, а Горбатый, пробормотав что-то наподобие: «А у меня раньше тоже такая птичка была...», положил голову на подушку и тут же засопел. Гриф, увидев, что все вокруг уже уснули или находятся в невменяемом состоянии, переоделся, стянув с себя тёплые вещи и облачившись в то, в чём он разгуливал днём в поле – те брюки и рубашка были вполне себе просторными и лёгкими, чтобы сойти за пижаму. Гриф улёгся и, содрогнувшись от очередного всхрапа Дизеля, окунулся в свои нелёгкие мысли...       Он лежал на спине и смотрел в тёмный потолок, не видя его над собой. Его взгляд был устремлён в прошлое, которое он так не любит из-за своих многочисленных ошибок, ведь теперь они – всему виной: отец, отношения с классом, Доминика...       Н-да, Доминика – это отдельная история. Странная, тёмная, история, которую он до конца не может понять и которую, к своему несчастью, не может забыть. Он помнил многие её эпизоды, но все они были словно в тумане. Гриф не может воспроизвести ни одного их разговора по памяти, но зато чётко, как вживую, видит перед собой её полуприкрытые голубые глаза, винного цвета губы, каштановые пышные волосы. Душой он понимал, что в этой девушке всегда было что-то сатанинское, но голове до этого не было дела. Голова каждый раз выключалась от чар этой дьяволицы, разум парализовывало, и Доминика получала над Грифом власть. Вела его за собой, как хищник свою загипнотизированную добычу. Вела дебрями с опьяняющим туманом и дурманными цветами. Лишала свою жертву совести, воли и здравого смысла – всё это только испортит вкус добычи, – а затем вершила свою долгожданную расправу.       Полумрак, душный воздух и неровное биение сердец царили в её тайном логове. Красные царапающие ногти хищницы, её струящиеся волосы, матовая гладкая кожа, освещённая лишь светом Луны, и обманчиво ласковый голос – всё это смешивалось в один бешеный, как горная река, бред...       Но с рассветом вся нечисть унимается – унималась и Доминика. Солнечные лучи, лившиеся из окна, разгоняли сотворённую дьяволицей магию. От неё не оставалось и следа, потому хищница стремилась скрыться с места преступления, собрать вещи и замести следы, чтобы никто не нашёл её укрытие и ни в чём зазорном её не заподозрил. Она бросала свою добычу наедине с вернувшимся сознанием и напоследок только целовала её в лоб со словами: «Спи, милый. Ещё рано»...       Звонко хлопнула от сквозняка форточка окна, и Грифа рывком вернуло в настоящее. Он снова видел над собой деревянный потолок. По рукам и ногам у него бежали мурашки от реалистичности тех воспоминаний, сердце колотилось сильнее, а мышцы дрожали. Одна картинка у него в голове наплывала на другую и заставляла кровь циркулировать чуть ли не со скоростью гоночного болида. В таком состоянии попробуй уснуть... Гриф вздохнул и решил пойти умыться, чтобы изгнать из своей головы проклятую Доминику.       Встал, покачиваясь, нашарил рукой стенку и побрёл в коридор, перешагивая через друзей и гостей. Честно говоря, он не помнил, где именно в Доме Гермеса находится ванная, но он упрямо и необъяснимо верил, что если будет долго идти вперёд, то точно найдёт нужную ему дверь. Так, к слову, и случилось: каким-то необыкновенным образом он нашёл в темноте именно ту дверную ручку – изогнутую и гладкую. Осторожно, стараясь не шуметь, он нырнул в ванную комнату, затворил за собой дверь и включил свет. Затем Гриф торопливо обдал своё лицо ледяной водой из-под крана – это отрезвляло и быстро приводило разбушевавшиеся мысли в порядок. Не время ему сейчас о тех вещах ностальгировать...       «Боже, совсем я разучился себя в руках держать. Что же я творю?.. Что я творю всю свою глупую жизнь? Никому ведь никакого добра не сделал, а если и было хорошего немного, то оно ни за что не перекроет всех моих проступков: всех тех драк с поножовщиной, всех тех ссор с папой, всех часов с Доминикой... Ещё и над Лисой теперь издеваюсь. Сам же знаю, что ограждать кого-то от себя из любви – ещё больнее, чем нелюбовь. Я дурак, я такой олух!.. Ну вот за что меня любить? Зачем она вдруг мною прониклась?..»       «Она сказала, что сразу, как только увидела, меня полюбила? Так и у неё это тоже из-за моего лица началось?» – Гриф, стоявший всё это время, уперевшись руками в раковину, поднял глаза на настенное зеркало и увидел своё уставшее, но всё равно (чёрт его возьми) красивое, не совсем мужское лицо с голубыми, сердитыми глазами и волнистыми волосами, как у сказочной Златовласки. «Это оно, ну конечно же! Оно и Лису околдовало. Оно всех околдовывает и пудрит им мозги. При виде меня все они думают, что я добрый и хороший. Что человек с таким лицом не может быть ужасным. А я так наоборот считаю, что только такие, как я, ужасными и бывают. У них сделка с Сатаной за такое лицо, у них нет ничего, кроме лица, кроме этой идеальной маски. И у меня тоже ничего нет. Я ничто! Я – только это чёртово лицо! Снять бы его, содрать с черепа, отдать бы другому, кому оно нужнее. Ужасное, ужасное лицо!»       Нервы Грифа не вынесли того, что он так долго смотрел на своё отражение, и он коротким размахом вмазал кулаком прямо по зеркалу. От поднявшегося звона битого стекла он сам чуть было не оглох. Зато страшное отражение наконец-то сбежало, а на его место пришли несколько кривых треугольных участков, отражавших ванную комнату под разными углами. В каком-то теперь торчала макушка Грифа и потолок, в каком-то – ровно половина его лица, а в каком-то его вообще перестало быть видно, а видно было только кафельный пол и угол ванной. Треугольные мелкие разбитые стёклышки, не удержавшиеся на стене, дождём обрушились в эмалированную раковину, а Гриф, снова обзывая себя в мыслях, зашипел сквозь зубы и сжал раненую руку за запястье. Порезы на каждой фаланге, на костяшках тоже всё в мясо, и даже на ладонь стекло как-то попало: кровь на ней быстро накапливалась в разрезе кожи и тёмно-красными ручьями растекалась между пальцев, капая в слив раковины и на осколки. «Ну не придурок ли я?..»       Осознав всю импульсивность и глупость своего поступка, Гриф решил, что пора бы ему пойти искать аптечку. «Ну надо же: мало того, что я руку себе искалечил, так ещё и зеркало Гермесу хорошее разбил. Интересно, где он лёг? Надо бы его спросить, где у него бинты...» – размышлял Гриф, промывая пульсирующую от боли руку под ледяной водой. Наличие канализации в Доме тоже на секунду показалось Грифу странным, но ему было некогда над этим размышлять. Он согнул руку в локте, чтобы кровь меньше поступала к кисти, и только открыл дверь, как прямо перед его носом возник сам Хозяин Дома – Гермес. Это случилось так внезапно, что Гриф чуть не вскрикнул и даже заговорить от страха смог не сразу. Гермес невозмутимо посмотрел сначала на его влажную от крови руку, а потом на ванную за его спиной.       – Ну и что плохого тебе сделало моё зеркальце? – ухмыльнулся он.       – Прости... Я просто псих.       – Сегодня, как и вчера, для вас был необычный день – это нормально, – звучал, как эхом из жестяного ведра, его голос. – Я думал, что нервы сдадут как минимум человек у пяти, но взорвался, к моему удивлению и счастью, только ты один. Собственно, моему хрупкому домишке это только на пользу.       – Прости. Мне очень стыдно за зеркало, – и Гриф почесал висок чистой рукой. – И, кстати, не только за него... Я ещё кое о чём с тобой хотел поговорить...       – Сначала обработаем тебе руку – все разговоры потом, – мягко, но твёрдо сказал Гермес. – Иди за мной, и смотри, не споткнись в темноте...       Спустя минут двадцать они уже сидели на веранде. Неразличимые в темноте, маскирующиеся под мебель, на которой они расположились друг напротив друга. Гриф сидел на плюшевом древнем кресле, пахнущем пылью, а Гермес с аптечкой – на узком подоконнике, на возвышении. Он уже умело перевязал Грифу ладонь, предварительно обработав её своими домашними настойками прополиса.       – Эффективная вещь. Завтра же ничего болеть не будет.       – Неужели у тебя и пчёлы есть? – рассеянно спросил Гриф, вглядываясь в темноте в свою залеченную руку. Затем поднял глаза на Хозяина, которого было видно лучше за счёт того, что он сидел прямо в синем свете Луны.       – Раньше были, прополис – последнее, что от них осталось. Не бойся, с ними ничего страшного не случилось – они просто в один день улетели. Роиться начали и через некоторое время слиняли, паразиты эдакие. А жаль, я так за ними ухаживал...       – Гермес, прости, но это тоже немного не то, о чём я с тобой хотел поговорить, – аккуратно перебил его Гриф.       – Какой ты, однако, стал нетерпеливый, – улыбался Гермес. В ночной темени его улыбающиеся губы были похожи на жутковатый чёрный серп, вызывающий на спине волну мурашек. – Перебиваешь, чаще кричишь, бьёшь зеркала – экспрессия во плоти. Раньше это было дело Джокера, а не твоё. Ты сильно поменялся.       – Да, я всегда сильно меняюсь, если ты помнишь.       – И то верно. Но сейчас перемена, пожалуй, в хорошую сторону.       – Тебе разве понравилось то, как я сегодня на тебя накричал? – самоуничижительно усмехнулся Гриф, теребя пальцами бантик на свежем бинте.       – Ты хотя бы перестал быть таким флегматичным овощем, как раньше, – признался кореец и чуть качнулся на подоконнике, меняя позу. – В тебе жизнь появилась – вот что.       – Спасибо тебе, конечно, за экскурс по закоулкам моей личности, – вздохнул Гриф с иронией, – но всё же...       – Что ты всё хочешь «к делу» да «к делу»? – прервал его на полуслове Хозяин. – Уже нельзя и по душам побеседовать со старым другом... Если это так сильно тебя беспокоит, то я на тебя не сержусь. Твои опасения оправданы, а я сам виноват. Я и правда подверг вас не хилой такой угрозе, пригласив к себе в гости... Просто понимаешь ли, Гриф. Я последнее время, можно сказать, в лёгком отчаянии. Не потому, что одиноко – нет. К одиночеству я давно успел привыкнуть настолько, что оно стало неотъемлемой частью моей жизни... В отчаяние меня вводит то, что я еду в такие края, из которых вряд ли уже когда-нибудь вернусь и вряд ли смогу ещё раз с вами связаться.       – Это что же за края такие? – спросил Гриф дрогнувшим от страха голосом.       – А вот такие, непредсказуемые и которые я уже давным-давно ищу, – и Гермес с обречённым видом развёл руками. – И находятся они как раз за Драконьим хребтом, на который мы с утра будем взбираться.       – Но зачем тебе туда вдруг понадобилось?       – Покоя хочу, вот зачем. Позади, в этом поле – всё прошлое, пройденное. Чего там ещё смотреть? Я везде бывал, везде жил, со всеми переобщался. Всех встретил от бабы Яги до могущественных колдунов и китайских драконов... Мне тут больше ничего не осталось – когда-нибудь нужно двигаться дальше и прекратить оттягивать этот момент.       – А ты хоть знаешь, что будет дальше? – всё расспрашивал и расспрашивал Гриф, беспокоясь за друга. Задав этот вопрос, он явно почувствовал, как его глаза начало назойливо щипать от наступающих слёз.       – Приеду – узнаю, – оптимистично заключил Хозяин и сложил руки на груди. «Такой призрачный в этом лунном свете. Такой непривычно взрослый. Словно сейчас протянешь к нему руку, и она пройдёт сквозь него, как сквозь дым».       – Тебе тут всё кажется странным, – снова проницательно заметил Гермес. – Необъяснимым, сумасшедшим. Оно такое и есть, на самом-то деле, но с этим остаётся только смириться... Я поеду в тот край, несмотря на свой страх, и я это для себя уже твёрдо решил. Но вы ни в коем случае не поедете на ту сторону со мной – там уже другой мир, не предназначенный для живых глаз...       – Там находится что-то наподобие загробной жизни?       – Можно и так сказать.       – Н-но... но ты же не умер, Гермес.       – Ты так в этом уверен? – грустно переспросил кореец и прищурил свои и без того раскосые глаза. Гриф судорожно выдохнул.       – Но я же с тобой разговариваю, к-как с живым человеком. Вот ты, твоё тело...       – То, что ты видишь – не совсем тело, а скорее обманный манёвр, чтобы нам было удобней общаться. Своё тело я давно потерял, к сожалению, потому и не могу вернуться в деревню, а гуляю на самом её краю – в тумане над полем.       – Но как же это случилось? Что тебя у... убило?       – Болото, – коротко ответил Гермес и слегка вздрогнул от воспоминаний о нём. – Я не заметил, как оно началось. Зашёл в него в тот день, когда сбежал от вас в лесу – и всё, назад уже не смог выбраться. А вообще, смерть тогда в мои планы совсем не входила... – бросив короткий взгляд на непонимающее лицо Грифа, Гермес решил объясниться. – В этом мире всё работает так: если у тебя имеется живое тело, то ты вполне можешь бывать как в своём мире, так и изредка – в Поле... Однако если ты своё тело по какой-то причине потеряешь, то для тебя остаётся только это место, а путь в мир живых становится тебе заказан. Ну, не то чтобы насовсем, но в нём ты сможешь быть не больше, чем призраком, но человеком – никогда... Се ля ви, мон ами, – улыбнулся Гермес и пожал плечами.       – Но погоди... Я ведь тоже однажды погиб, когда замёрз тогда на поляне. Хочешь сказать, что я какое-то исключение из этого правила?       – Да, ты погиб, но я же тебя воскресил после этого. Физически твоё тело живое, поэтому мёртвым тебя считать всё же не следует.       – Ну ладно, допустим...       – И кстати насчёт "исключения": отчасти именно им ты теперь и являешься, дорогой мой Гриф. Только не пугайся сейчас моих слов, но из-за того, что однажды ты всё-таки умер и снова воскрес... ты теперь не совсем попадаешь под определение "нормального человека", – Гриф молчал, боясь даже спрашивать, что всё это значит. Но Гермеса не нужно было спрашивать, так как он и сам продолжил рассказ. – Одним словом, с того самого вечера, как вы встретились со мной на той поляне и как я тебя оживил, у тебя будет иметься чуть большая связь с этим миром, чем у остальных твоих друзей.       – Да можешь ты мне прямо сказать, что это за мир? – не выдержал вдруг Гриф, сильно нервничая не понятно отчего. – Где мы находимся? Куда я привёз своих друзей, и где всё это время находился ты? Какое название есть у этого места, кроме "поля"?       – Ты так хочешь это услышать?       – Очень хочу. Я устал теряться в догадках за последние несколько дней.       – Но у тебя ведь уже есть какие-то мысли?       – Я хочу, чтобы ты сам мне это сказал, Гермес.       Хозяин помолчал пару секунд и, издав тяжёлый вздох, ответил неожиданно чётко и прямо.       – Это мир мёртвых, которые уже не живут, но ещё и не обрели свой полный покой. Это мир неупокоенных духов, промежуточная территория между Жизнью и Смертью... Теперь понятнее?       – Д-да, понятнее некуда... – и Гриф с трудом сделал глоток, чувствуя рой мурашек, пробегающих по всему его телу. – Господи, а ведь я так и думал... Подозревал...       – Теперь понимаешь, почему вам, живым, не очень правильно здесь находиться? – серьёзно спрашивал Гермес, пристально глядя в лицо другу. – Если вы пробудете здесь дольше положенного, то вы и сами вскоре можете перейти в разряд неживых... Однако пока что у вас достаточно шансов вернуться обратно живыми... Я же свой шанс, к сожалению, уже давно упустил...       – Возможно, я опять чего-то не понимаю, но... ведь раньше ты как-то возвращался к нам из этого же поля. Там тебя и нашёл в один прекрасный день Каспер, разве не так?       – Ох, Господи, Гриф... – и Гермес нетерпеливо пояснил. – То поле, которое находится возле вашей деревни, ведёт далеко не только в мир мёртвых. Оно является как бы общей территорией для всех миров во вселенной, так как многие из них волей не волей друг на друга наслаиваются, и потому их жители иногда могут друг с другом повстречаться на таких вот нейтральных территориях, как случилось когда-то у меня с Каспером... Словом, моё детство прошло совсем не в мире мёртвых – когда мы дружили, я был очень даже живым, просто... родом из параллельного мира. Однако теперь я не могу вернуться ни туда, ни к вам – я заперт здесь до той поры, пока не осмелюсь принять свою участь и... переправиться через Драконий Хребет на ту сторону...       – Да уж, всё это грустно... Прости, я уже настолько в замешательстве, что даже не знаю, как правильно реагировать на все твои слова...       – А я и не жду от тебя никаких реакций, в особенности сочувствия. Знаешь же, как я не люблю эти сопли аля «мне очень жаль, бедный ты несчастный».       – В этом мы с тобой похожи... – покивал Гриф, помолчав пару секунд. – Я тебе, наверное, уже надоел своими расспросами, но у меня есть ещё один.       – Задавай, не скромничай.       – Как именно мы с ребятами теперь вернёмся домой, если мы так далеко уехали от той тропы, ведущей в деревню?       – А ты думаешь, что тропа отсюда только одна?.. На самом деле, их много, если ты помнишь мою старую легенду. Они имеют разные формы: шоссе, коридоры, лестницы, лифты, тропинки... ручьи. В вашем случае это будет последний вариант.       – Река?       – Ну да... Послушай меня внимательно, Гриф, потому что это моё предпоследнее вам напутствие: вы доедете со мной только до пика гор, как я уже тебе сказал, а дальше – и правда – сплавитесь по особенной горной реке.       – Но на чём, Господи Боже?..       – А ты правильные вопросы задаёшь: я ожидал услышать страх и негодование.       – Они есть, просто я их сдерживаю. И, чтобы ты знал, из последних своих сил...       – И сдерживай дальше – в нашей ситуации это всё облегчит, не то паника только сбивает... А насчёт транспорта не тревожься: у меня в подвале есть готовый плот из лёгких брёвен.       – Тоже мне транспорт... Ну ладно, пусть будет плот... Стой! А машина как же? Её на плот не погрузить.       – Поверь бывалому кочевнику: у меня всё под контролем. Поплывёте без машины, но с ней ничего не случится. Можно сказать, она ещё первее вас в деревню вернётся.       – То есть река, по которой мы будем с утра сплавляться, будет вести прямо в нашу деревню? – попытался уточнить Гриф.       – Не совсем так, но суть ты уловил верно. С вами по дороге ничего не должно случиться. Я много раз обдумывал способы вашего возвращения домой перед тем, как позвать вас к себе на прощание. Так что ты можешь спать со спокойной душой... И, Бога ради, я же вижу, о чём ты думаешь – ты опять меня жалеешь, словно я смертельно больной. Не надо изливать на меня жалость, ладно? Не трать себе нервы... Сейчас я заварю тебе в своей рубке вкусный чай, ты его выпьешь и ляжешь в постель, хорошо?       – Хорошо, – нехотя согласился Гриф, в глубине души желая посидеть здесь с Гермесом подольше. – Только одно меня всё-таки смущает.       – Ну что ещё? – Гермес спустился на пол с окна, а Гриф также поднялся на ноги.       – Навязчивое чувство, словно ты старше меня на много-много лет.       – Да, тут законы времени немного иные.       – Хочешь сказать...       – Ничего я не хочу сказать! Я хочу уложить тебя спать и быть спокойным за твою психику хотя бы до утра! – всплеснул Хозяин руками и принялся толкать Грифа в спину по направлению к рубке управления механизмом Дома. – Вот же всезнайка нашёлся на мою голову...       Через сорок минут, когда Гриф уже практически засыпал на своём матрасе, он был абсолютно спокоен и умиротворён. Ни единой мысли в голове – спасибо чаю, – и только отдалённо он слышал с крыши передвижного Дома сиплое пение гермесовой дудочки...