Тропа Койота

***

      P.S. Близилось лето, которое станет для Грифа, Енота, Джокера и многих других их ровесников переходом в новую жизнь. Одиннадцатые классы успешно сдали последние экзамены и уже полноправно считались будущими студентами. Енот сдал экзамены шикарно, все – пятёрки. Гриф сдал чуть хуже, но не менее достойно: одна четвёрка и три пятёрки. Леопольд тоже отличился и сдал экзамены почти вровень с Грифом. Джокер скрипел зубами, глядя на результаты друзей, так как у него самого они были намного скромнее. Он не сильно расстраивался, но всё же его самолюбие было задето тем, что друзья сдали этот чёртов ЕГЭ на лучшие баллы. Разве что пример Дизеля давал ему веру в то, что у него ситуация не сама худшая: тот завалил все четыре экзамена, набрав везде в среднем по 50 баллов, и точно не может рассчитывать на гарантированное поступление в вуз. «Да ладно, он выкрутится. Что я, не знаю его что ли? Дизель – тот ещё хитрец, он себе местечко найдёт где угодно...»       Родители плюнули на попытки удержать своих свободных от школы детей дома и позволили им гулять, как угодно и где угодно. Точнее, как «позволили» – им просто не оставалось ничего другого. Эти молодые люди были вольны, как ветер, а отловить ветер голыми руками, согласитесь – невозможно.       Недавние детишки ушли в полнейший беспризорный загул и очень скоро поголовно перестали быть «детишками». Гуляли целыми днями, не ночевали дома, еженедельно устраивали чуть ли не рейв-дискотеки, на которых творился такой содом, что говорить о нём у приличных людей язык не повернётся.       Каспер, который ещё не дорос до такой весёлой жизни и был только будущим десятиклассником, жутко завидовал старшим друзьям и в то же время не узнавал их. Все они вдруг стали большими и стали иметь другие представления о жизни. Другое их беспокоило: не дружба, а любовь; не летние каникулы, а поступление; не прогулки, а места работы; не ночёвки с друзьями, а ночёвки с любимыми людьми. Их весёлую и дружную компанию разрывало вторжение нового, и Каспера это самое новое вводило в отчаяние. Он хвостом носился за друзьями, чтобы его хотя бы не забывали. Чтобы не пропала хотя бы какая-то иллюзия прежней дружбы. Он чувствовал надвигающиеся, как огромные айсберги, одиночество и покинутость, и даже дома эти ощущения его не покидали: отец за этот год замкнулся в себе, запил и не обращал на Каспера никакого внимания. Слабый характер у человека, что поделать, но ведь и у Каспера он был не сильный – ему тоже нужна была помощь, нужен был кто-то, кому он сможет высказать свои нарастающие с днями страдания...       А такого человека не было: мама давно умерла, друзья заняты своим, Соломон с Зелёной работали, Гермес пропал ещё весной, а Доминика помешалась на Грифе и, судя по леденящим Касперову душу слухам, спала с ним. Он отказывался в это верить и с какой-то отцовской или братской ревностью отрицал эти байки. Но потом, видя Доминику и Грифа вдвоём – то, как они общаются и обнимаются, – он невольно начинал в это верить. Новая, неведомая ему раньше злоба начала зарождаться в его душе. Злоба на мир, злоба на жизнь и злоба на своих же друзей, которые, не поведя и бровью, так легко его оставили. Одного, наедине с его демонами.       Больше всего он злился на Грифа, так как всегда любил его сильнее, чем остальных ребят в их компании. Он всегда восхищался им и готов был сделать для него всё, что он попросит, какой бы ни была эта просьба. Когда Гриф проходил мимо, Каспер следил за ним с открытым ртом. Когда Гриф говорил, он распахивал створки своей души настежь и принимал туда, не фильтруя, каждое слово своего вожака, фанатично веря в его правоту. Каспер копировал его поведение и манеру речи, а также с кулаками и клыками набрасывался на тех, кто смел сказать про Грифа хоть одно плохое слово...       И что же творится теперь? Теперь глаза Каса открылись и наливались слезами от того, что все эти годы у него на ушах болталась лапша. Гриф не такой идеальный, как ему думалось раньше. Гриф тоже делает ошибки, Гриф тоже бросил его. Гриф не особенный, не гуру, не Бог. Этот проклятый Гриф на полном серьёзе разбил ему сердце, и точно так же разобьёт его Доминике, влюблённой в него без памяти. Каспер следил за ними на дискотеках и праздниках и видел обоих насквозь: Доминика вьётся вокруг Грифа ужом, готовая хоть ботинки ему языком облизывать, а он относится к этому с преступным, ледяным равнодушием. Ну есть она рядом – и хорошо, есть кого потрогать. Не будет её – что ж, Гриф обойдётся. Каспер скрипел зубами, видя, как его любимые люди неосознанно причиняют друг другу страдания, и планировал срочный план действий. Может это будет разговор, а может и месть.       На одном из таких же праздников у Джокера, где все теряют разум от грохота музыки и витающего в воздухе запаха алкоголя, Каспер сидел на диване, забившись в угол между спинкой и подлокотником. Его друзья, устав от танцев, сидели на этом же диване и громко обсуждали что-то между собой. Иногда смеясь, иногда умолкая. И в один из моментов, когда они умолкли, в колонках начала играть какая-то восточная песня. Толпа посреди гостиной разошлась, образовав круг, а в центр этого круга неожиданно выбралась Доминика с бубном и в турецком блестящем костюме, в котором она не раз выступала в Доме Творчества. Даже странно, как такой костюм позволяют надевать на себя школьнице – он же весь из блестящей полупрозрачной ткани!.. И да, танцевать Доминика умела, ещё как. Её изгибало, подбрасывало, закручивало. Она превратилась в вихрь с зашкаливающей харизмой и женственным очарованием.       Всё бы ничего, да вот только в течение всего этого танца она смотрела исключительно в одну точку – в глаза Грифу. Гриф, как Каспер увидел украдкой, принял этот вызов и тоже, не моргая, смотрел ей в глаза. Её взгляд, полный кокетства, и его взгляд – непроницаемый и нечитаемый. Между ними завязался практически осязаемый коридор, из-за чего Джо и Еноту стало немного неловко сидеть с Грифом на одном диване – словно мальчишки в чём-то мешали этим бесстыдникам. Каспер же неловкости не испытывал – у него была только ярость, накипающая и постепенно всё сильнее мешающая ему дышать. Её глаза постоянно проскальзывают так близко к нему, но на него не попадают. Ей нужен только Гриф, и это не изменится. Никогда. Она звенела бусами на своей шее и звенела бубенчиками бубна, как настоящая гремучая змея. Парни, стоявшие у стен, кусали себе локти и, неприязненно глядя на Грифа, бормотали: «Повезло же ему. Отхватил себе Сальму Хайек*...»       Как только песня кончилась, кончился и танец красавицы. Она разрумянилась и стала розовой, как яблоко. Подмигнула горящим глазом всё также неподвижному Грифу и ушла в коридор, звеня бисерной юбкой. Только теперь Гриф изменил положение глаз и опустил их, еле заметно двигая желваками на щеках и чему-то улыбаясь одними губами.       – Ну вы и устроили тут бразильский сериал, – хохотнул Енот, оттягивая пальцем ворот рубашки.       – Я бы такое кино по-другому назвал, – подхватил Джокер.       Что на всё это ответил Гриф, Каспер не услышал: дрожа от приступа злости, он поднялся, ушёл на кухню и самозабвенно расправился там практически с целой бутылкой вина. Голова стала мутной, ноги и руки – ватными и бесчувственными. Желудок жгло, а он всё равно со злостью чёрт знает на кого – на себя или на Грифа – заливал в себя бокал за бокалом. Стол качался, пол уезжал из-под стула, а Кас всё пил в одиночестве где-то минут сорок, чувствуя, как его тошнит от света ультрафиолетовых ламп над рассадой и как он неизбежно превращается в своего алкоголика-отца...       – Ух ты, Каспер! – вдруг заскочила на кухню разгорячённая танцами Доминика и уже переодетая в нормальную одежду. – Не жирно ли тебе – целую бутылку в одно горло?       – Нормаль-н, – проглотил последний слог Каспер и упёр горячий лоб в ладони. Сквозь свои тонкие пальцы он видел, как Доминика стояла у кухонного зеркала и подправляла ногтем потёкший макияж. Красивая, как коллекционная кукла: высокая, стройная, с пышными волосами; с фигурой танцовщицы под перламутровой блузкой и с длинными ногами в на каблуках.       – Чего это ты там прихорашиваешься? – с трудом спросил у неё Каспер, убрав руки от лица.       – Да так, после танцев макияж поплыл, – беззаботно отозвалась она, не глядя на собеседника.       – А... А я думал, ты для Грифа... – и лицо Каса стало выглядеть нескрываемо злобным и ревнивым.       – И для него в том числе, – с вызовом ответила она и теперь уже посмотрела собеседнику в глаза. – Чем ты не доволен, Кас?       – Всем, раз уж на то пошло, – пробормотал он. Сногсшибательная Доминика издевательски усмехнулась. – Ника, а поч-чему тебе нравится Гриф?       – Странный вопрос, Каспер. Разве не очевидно, почему?       – Совсем не очевидно, – его глаза начали становится больше, а брови встали под прямым углом друг к другу. – Почему не я?       – Ну ты даёшь! – охнула та. – Я же тебе постоянно говорю, с самой начальной школы: мы с тобой – друзья и ничего больше.       – Но почему? Почему? – он осторожно, чтобы не упасть от головокружения, встал из-за стола.       – Потому что... – Доминика подбирала слова, глядя на парня свысока. – Потому что ты не в моём вкусе. И к тому же ты ещё маленький.       – Маленький? Но я твой ровесник.       – Вот именно. А я больше люблю старших и высоких, а с тобой мы, если ты не забыл, и практически одного роста, и одного возраста. Так что не судьба, Касик.       – Ника, прошу! – дрожащие ноги Каспера подкосились, и он упал перед девушкой на колени, схватив её за руки. – Сжалься! Я уже прямым текстом тебе признаюсь: я люблю тебя! Много лет подряд люблю и всегда любить буду, обещаю! Я только о тебе и думаю круглые сутки. Я на всё готов, чтобы ты меня полюбила в ответ, четсное слово!..       – Господи, Кас, а мне-то что сделать с этим? – раздражённо воскликнула она, вытягивая свои пальцы из его влажных ладоней.       – Не отвергать меня, например, – срывающимся голосом прохрипел он, перехватывая Доминику за предплечья, а затем и за локти.       – Да не могу я так! – она окончательно выдернула у него свои руки и топнула ногой в туфле с высоким каблуком. – Кас, встань на ноги! Что за драму ты устроил?..       Каспер, хватаясь за столы и за стены, поднялся, качаясь, как нетрезвый пират на палубе корабля.       – Ты пьян, как свин! – продолжала ругаться Доминика, сверкая глазами. – Я так думаю, что если бы ты был трезвый, ты бы не стал признаваться мне в вечной любви.       – Я бы сделал всё то же самое, – не согласился Кас. – Когда-нибудь я бы всё равно не вытерпел и признался бы тебе также, как сейчас.       – Кас... – теперь и она свела брови домиком. – Ну не люблю я тебя, понимаешь? Иногда так жизнь складывается, что поделать? Я не могу любить тебя из жалости. Мне очень жаль, что твои чувства не взаимны... но я не могу на них ответить, правда.       – Можешь, – упрямо буркнул чёрный с ног до головы Каспер.       – А я говорю – не могу! – пыталась снова напугать его своей злостью Доминика, но вдруг, поймав на себе его страстно ощупывающий взгляд, поняла, что его теперь ничем не напугаешь. Даже пистолетом.       – Мне кажется, что ты слишком много выпил, Кас, – её голос дрогнул от наступавшего страха перед непредсказуемыми выходками Каса в нетрезвом состоянии. – Тебе бы лучше посидеть тут одному и проветриться – даже не спорь с этим... А я, пожалуй, пойду...       – Куда? – ожил и сверкнул зрачками из-под недавно отрощенных волос Каспер. – Опять к нему?       – Да к какому «к нему»?!       – Ты сама знаешь, о ком я.       – Да, я пойду к Грифу, потому что с тобой мне уже начинает становиться страшно! – воскликнула она и широкими шагами направилась к выходу. – У тебя глаза невменяемого.       – Доминика! – Каспер весь подобрался и напрягся, как для прыжка. – Остановись!!       Стоило Доминике сделать шаг за порог кухни, в маленький переходик между кухней и прихожей, как Каспер чёрным смерчем вылетел следом за ней, вцепился ей в руку и рывком дёрнул её к стенке. Издав сдавленный «ах» от удара спиной о стену, Доминика увидела, как Каспер перегородил ей путь отступления, встав прямо перед её носом и стиснув свои пальцы у неё на предплечьях. Его дыхание, отдающее красным вином, и лихорадочные жуткие глаза всё сильнее и сильнее пугали Доминику.       – Да что с тобой, Кас? – шёпотом спросила Доминика, вдавливаясь в стену, чтобы быть подальше от него и прижиматься к нему как можно меньшими частями тела. – Я тебя не узнаю́: отрастил эти патлы, пьёшь, ни с кем не общаешься, а теперь ещё и это! Что с тобой, скажи?       – Я тебя не пущу к нему, – не слушал он её и глядел ей ровно-ровно в глаза, даже не моргая. Глядел, как в душу.       – Каспер. Ты слишком близко ко мне стоишь. Не забывай про моё личное пространство, ладно?.. Убери руки, ну? – жалобно попросила она, чувствуя, как у неё отекают запястья от его железной хватки.       – Не уберу, – он отпустил её руки и дрожащими ладонями обхватил её голову. – И к нему тебе уйти не позволю...       Доминика впервые так боялась Каспера и еле дышала, чувствуя, как у него ускоряется пульс и как его пальцы всё глубже и глубже зарываются в её густые волосы. Её начало тошнить от своей беспомощности и от того взгляда, которым он бесстыдно её сверлит – из-за него она чувствовала себя буквально голой.       – Как же ты не понимаешь: ты не его – ты моя! – прерывался его голос, и он слегка встряхнул Доминику, словно так до неё лучше дойдёт. – Я заслуживаю тебя намного больше его!!       – Не сходи с ума, Каспер! – уже пищала от страха Доминика. – Пусти! Я буду кричать Грифа!       – Незачем кричать, – снова попытался перейти Каспер на ласковый тон, но у него это с трудом получалось, учитывая в каком он был состоянии. Его руки то гладили Доминику осторожно и плавно, то вдруг кровожадно впивались пальцами в её кожу, словно желая вырвать из неё кусок. – Я не желаю тебе ничего плохого. Я просто хочу уберечь тебя от него...       – Возможно, ты этого не понимаешь, но сейчас ты мне угрожаешь сильнее, чем десять Грифов!       – Вовсе нет, Ника... Ника, ты ведь меня не слушаешь. Я тебя люблю, понимаешь? Я не могу тебя ему отдать! – снова затряс он её за плечи, от чего она стукалась затылком о стену.       – Я тебе вещь что ли какая-то, чтобы ты решал, отдавать меня или нет?! Я сама могу решать, с кем я буду, ясно тебе?! А теперь отпусти меня, кретин! – отчаянно крикнула она и упёрлась руками в его плечи, чтобы отпихнуть его от себя. Однако сделать это было не так легко, как она думала: всегда костлявый и жалкий на вид Каспер сейчас стал на ощупь каменным и абсолютно не сдвигаемым. Он, всё ещё зверея, схватил Доминику за талию и прижал к себе. Между их лицами расстояние было всего в пару сантиметров, а между телами – так и вовсе никакого. «Хватит тянуть – пора орать!» – думала Ника.       – Нет, убери руки! Пусти меня сейчас же! Я не дам себя лапать! – колотила она его кулаками, не щадя, но Каспер продолжал бессовестно сжимать её, царапая ей спину и исступлённо рыча ей в шею одно лишь слово: «Моя!»       Затем он развернулся спиной к прихожей и со всей силы, от груди – как волейбольный мяч – оттолкнул Доминику на кухню. Она попятилась, потеряв по дороге туфли, и упала на стол, скинув с него рукой винную бутыль. Раздался взорвавшийся стеклянный звон – бутылка разбилась. Под столом начала растекаться и расти кровавая лужа, а Доминика со страхом обернулась на Каспера. Он пантерой снова налетел на неё и принялся беспорядочно целовать её, сжимая тисками её бедные руки. Теперь-то Каспер совершенно перестал казаться Доминике «маленьким». Она верещала, обзывалась и уворачивалась, пиналась и била его кулаками, а Касперу было всё как с гуся вода. Это был уже не он.       – Ну почему ты сопротивляешься, Ника? – задыхаясь, спрашивал Каспер, всё ещё сражаясь с девушкой и не давая ей вырваться, перехватывая на лету её кулаки, летевшие ему в лицо. – Почему ты не сдашься?       – Потому что не хочу быть изнасилованной пьяным придурком, ясно тебе?! Убрал от меня руки сейчас же! Я тебя убью!       – Последний раз спрашиваю: ты точно выбрала Грифа?!       – На все сто!       – ... Ты уверена в этом?       – Уверена, и теперь – как никогда прежде, – злобно процедила Доминика, после чего она заметила, как лицо Каспера в момент страшно потемнело и приобрело не просто одержимые черты... но мстительные. Злые. Беспощадные. Он отрицательно покачал головой и ещё сильнее сжал пальцы на руках Доминики, и теперь она поняла, что Каспер на ней отыграется. Она не знала, что именно он собирается делать, но один его взгляд с ненормально большими зрачками напугал её до смерти, отчего она, всё ещё полу-лёжа полу-сидя на столе, завопила:       – Кто-нибудь, помогите!! Сюда!! Спасите, я на кухне! Быстрее!.. Отпусти меня, придурок! Ты ведёшь себя, как настоящий псих! Как маньяк!       – А ну, тихо! – крикнул Каспер и зажал своей ладонью её рот так резко, что девушка упала на столешницу и опять ударилась об неё затылком. Доминика самоотверженно продолжала брыкаться и рычать, царапаться и пытаться оттолкнуть от себя Каса, да наконец хотя бы свести свои ноги, но у неё ничего не получалось. Каспер, надавливая ладонью ей на лицо, склонялся над ней, касаясь Доминики кончиками своих встрёпанных волос, и пилил её взглядом, как умалишённый. Как людоед!       В это время в дверях послышались шаги, а за ними – испуганный вздох. Доминика скосила на пришедшего глаза, пытаясь промычать призыв о помощи, а Каспер всё с тем же зверским взглядом обернулся на вошедшего через плечо. В дверях был их сверстник – непримечательный Федя, чья фамилия была настолько обычная, что её никто не может запомнить уже десять лет. Федя напуганно и удивлённо смотрел на творящуюся на столе борьбу, на Доминику не в самой лучшей для неё позиции и на Каспера, который сейчас намного больше напоминал собой гиену, чем человека.       – Ой, я... Я помешал?       – Как видишь, – заплетающимся то ли от вина, то ли от злости языком ответил Каспер, глядя бедному Феде в зрачки.       – Федя, помоги! – наконец смогла выкрикнуть Доминика, убрав ото рта ладонь Каса. – Вреж ему хорошенько! Спаси меня, прошу!       Худющий, как жердь, Федя смотрел то на неё, то на Каспера и в итоге трусливо помотал головой.       – Нет, Доминик. Прости, но я с ним связываться не стану. Я его т-тоже... б-боюсь...       – Трус паршивый! Будь ты проклят! – злобно выкрикнула она, а Каспер только улыбнулся Феде краем рта. Нервы непримечательного парня не выдержали, и он, забыв то, зачем приходил, вылетел обратно в коридор. Каспер медленно повернулся обратно, к Доминике.       – Зачем ты это делаешь? Зачем унижаешь меня? – плача, спрашивала Доминика, видя, как он опять наклонился к самому её лицу.       – Чтобы ты наконец поняла, что у меня на душе. А на душе у меня обида, сильная обида. И на тебя, и на Грифа! – с этими словами он вцепился руками в её блузку и дёрнул её так, что – специально или случайно – вырвал с мясом практически все её пуговицы, которые тут же со звоном покатились по полу и плюхнулись в винную лужу.       Доминика возмущённо ахнула и впилась зубами в запястье Каса. Да впилась так, что у неё даже в голове загудело, а мышцы челюсти начало сводить. Во рту она вскоре почувствовала солёный вкус крови своего обидчика. Каспер зашипел и ослабил свою хватку, а Доминика, воспользовавшись моментом, занесла обе ноги в капроновых колготках ему в живот и пнула его, как загнанный в угол австралийский кенгуру. Кас наконец-то отлетел на другой конец комнаты, ударившись о раковину поясницей, а Доминика босиком соскочила со стола и поняла, в каком она сейчас крайне неподобающем виде: разлохмаченная, со смазанной в пух и прах помадой, без туфель, с собравшейся в гармошку джинсовой юбкой и в рваной до самого живота блузке. Она яростно оттянула юбку вниз и смахнула с лица волосы.       – Теперь-то я верю гороскопам: Скорпионы и правда отпетые психи! – остервенело произнесла она. – Я никогда больше не буду с тобой водиться, ты слышишь? Ты слишком бешено любишь и вообще всё бешено делаешь!       Такой же лохматый, как и она, Каспер вдруг изменился лицом, резко став холодным и равнодушно-злым, словно он вообще Доминику не знает. Он плавно подошёл к столешнице, опёрся на неё ладонями и вкрадчиво, глядя в глаза девушки, сказал:       – Проститутка ты – как была, так и останешься.       Доминика дрогнула губами и со всего маху дала ему звенящую пощёчину. Кас даже не попытался увернуться и только повернул голову в сторону удара. Щека у него горела, как от удара ремня.       И в этот самый момент на кухню танцующим шагом вошёл сияющий и счастливый Джокер, снова одетый, как его любимый Элвис Пресли.       – Ой, ну и ну! – искренне удивился он внешнему виду своих друзей и луже с осколками и пуговицами на полу. Потом он невольно перевёл взгляд на Доминику и замер глазами где-то на уровне её расстёгнутой блузки. Злая девушка даже не попыталась как-нибудь прикрыться, а только испепеляюще глядела на Каспера. – А... А чего это вы тут делаете?       – Уже ничего, – глухо ответила Доминика. – Джо, дай Касперу какие-нибудь успокоительные, а то он совсем бешеный сделался...       На этом она подобрала с пола свои туфли и стремительно вышла из кухни, пихнув рыжего организатора праздника плечом. Через секунду в прихожей хлопнула дверь в ванную комнату и начали раздаваться чьи-то вопросы: «Ого! Чего это с ней? Видал – почти голая в ванну сбежала?..»       Каспер медленно, пряча в рукав укушенное запястье, сел на стул и низко-низко опустил голову над столешницей.       – Кас, да что у вас тут случилось? – тихо и участливо спросил Джо.       – Ничего... – и Кас, сомкнув на затылке пальцы в замок, прорычал. – Отстань от меня...       – Пх, – добродушно усмехнулся рыжий. – Чувствую, ты перепил винца, дружище... Полы хоть вытри, а то не очень как-то.       – Отстань, говорю, Джокер! Я всё вытру без чьих-нибудь советов!       – Ладно, ладно. Чего сразу злиться?..       Джокер, оглядываясь, вышел из кухни и благородно занялся развенчиванием появившихся слухов о Доминике, а Каспер вновь остался один и бесшумно капал пьяными слезами себе на ладони и на стол.       С тех пор Кас и Доминика, как он сказал при знакомстве Лисе, «немного отдалились» друг от друга навсегда. Он ещё пару раз пытался как-то перед ней извиняться, бегал за ней и бесконечно оправдывался, но девушка, понятное дело, посылала его в ответ на это куда подальше. Доминика отныне боялась Каспера и старательно обходила чёрного парня стороной. Никогда больше не сидела с ним за одной партой и никогда не заговаривала с ним, как и обещала. Зато она во всю пускала о нём некрасивые сплетни в качестве мести, отчего Каспера стали бояться не только представительницы женского пола, но даже и парни – те просто начали его презирать. А Каспер тем временем расценил Доминикины сплетни как одно большое предательство и продолжал копить в себе тьму, бродя на поводу у околдовавшей его куклы-вуду, которая пользовалась слабостью этого парня, умножая в нём всё плохое и злое и разъедая его одинокую душу...       ... И снова один в этой проклятой больнице – Доминика уехала, и что-то подсказывало Грифу, что он ещё долго её не увидит. Побрёл к себе обратно, в свою конуру на втором этаже. Как ходячий мертвец, дошёл до своей палаты, шурша подошвами тапок, упал на кровать и лежал. Долго лежал, бесцельно тратя своё время, и так и не взялся хоть за какое-то дело – настроение трудиться ушло. «Просто лежать и ждать, пока всё это кончится – это всё, чего я хочу. Больше мне ничего уже не надо...» Шли часы, поднималось в небе солнце и вскоре начало опускаться вновь. Земля крутилась и бежала через весь космос, а Гриф продолжал лежать, чувствуя спиной её великанское, китовье движение. Жизнь течёт без него, и он, понимая это, ощущал себя самым что ни на есть мертвецом. Это чувство его не пугало – напротив, оно успокаивало Грифа и давало пищу для размышлений. Может как раз размышлений над собой ему последнее время так не хватало?..       Гриф думал: сначала о чём-то одном, потом вразброс о чём попало, а потом и вовсе начал дремать и так продремал до самого вечера. Очнулся и разлепил веки только тогда, когда за окнами вновь стало темно. По потолку проехались два пересекающихся луча машинных фар, а затем начала гудеть сирена скорой помощи. Гриф сел с тяжёлым затылком и на ощупь нашёл телефон. Сообщений и звонков прибавилось, но ответил он только отцу, который предупреждал:

«Я завтра приеду часам к трём. Привезу гостинцев».

      «Спасибо, буду ждать)» – написал в ответ Гриф, невольно улыбнувшись. Отправив сообщение, он посмотрел на остальные, которые так яро и обеспокоенно взывали к нему. Ну не мог он им ответить. Не мог. Он хотел исчезнуть из мыслей своих друзей, чтобы они не вспоминали больше то треклятое первое ноября. «Просто забудьте обо мне все, забудьте! Не надо всех этих сожалений и утешений! Какой же я жалкий становлюсь от них. Я сам себе противен!»       Гриф кинул телефон себе в ноги, перевернулся на живот и вгрызся зубами в подушку – это ему помогало побороть приступы гнева и стыда. Вспомнил Лису и то, что он трусит ответить ей, и сжал подушку не только зубами, но и пальцами. «Да что ты за тряпка? Возьми телефон сейчас же в руки и позвони ей. Ты её мучаешь, кретин! Разве не чувствуешь?» Чувствовал. Он это чувствовал. Он понимал, что напрасно мучает и себя, и её, но всё равно продолжал лежать, сопротивляясь своему орущему благим матом подсознанию. Он этого не сделает. Почему? Да потому, что он опозорен.       Внезапно дверь открылась в один момент с робким стуком, и на пороге проявилась молодая и добрая медсестра.       – Тук-тук! – уютно мяукнул её голос. – Как вы себя чувствуете?       – Всё нормально, спасибо, – стандартно ответил Гриф, всё ещё лёжа на животе. Он идеально притворился спокойным, хоть он и только-только успел убрать изо рта подушку.       – Точно ничего не беспокоит?       Гриф отрицательно помотал головой.       – Ну хорошо. Извините, если помешала.       – Что вы, ни капельки.       – Да? Но я всё равно пойду. До свидания, – и милая девушка скрылась. Как только палата вновь опустела, Гриф устало уронил лицо на подушку. Через минуту он уже перекатился на спину, включил в плеере музыку и погрузился в неё, изучая прожилки на однотонной больничной стене. Осмотрев стену, он перешёл глазами на потолок, а затем на прозрачную занавеску, меняющую свой узор в зависимости от угла обзора. «Глаза б мои всего этого не видели. Какая скука...»       Через какое-то время к нему в палату постучали снова, но на этот раз это была рыжая Зоя.       – Ну чего, – спросила она с укором, стоя на пороге, – так и сидишь, кукуешь в одиночестве?       Гриф выдернул один наушник из уха, чтобы слышать и медсестру, и музыку, и ответил:       – А чего мне иначе здесь делать, Зоя Филипповна?       – Ты хотя бы с соседями пообщайся в конце-то концов! Если не с этими девицами, то хоть с теми, кто за поворотом. Без социума человек становится диким.       – А я сам себе социум.       – Да не бывает так, парень!       – Со мной – бывает, – с улыбкой измывался над ней Гриф.       – Эх, ну тебя... В общем, знай: там в рекреации телевизор, и по нему фильм идёт. Какой именно, я не в курсе, но там почти все пациенты собрались, смотрят. Ты бы к ним сходил, авось подружились бы.       – Зоя Филипповна, – теперь он уже выключил музыку и освободил оба уха, – почему вас так сильно беспокоит моё одиночество?       – Потому что в коллективе люди быстрее поправляются! Живее они, кто в группе. А если б все были, как ты – по одному, – то и человечества бы не случилось... Подумай и лучше приходи туда. Ясно тебе?       – Ясно, – мрачно повторил он.       – И не нужно мне одолжения делать. Я тебе же добра желаю.       На этом она и ушла, а Гриф снова задумался. «Вот был бы я нормальным человеком, как все – и пошёл бы спокойно смотреть кино. А я чего выпендриваюсь?.. Как ещё со мной люди общаются? Я бы сам с собой общаться не стал».       Какое-то время он сидел в тишине, нарушаемой лишь далёкими смешками пациентов в рекреации и бубнежом телевизора... И вдруг эта тишина лопнула. Тр-р-рах-хах! – взорвалось что-то в небе за окном, и бледная палата Грифа окрасилась малиново-красным цветом. Он вздрогнул и повернул лицо к окну. Тра-ра-ра-рах! – опять громыхнула в чёрном небе вспышка, и на этот раз палата загорелась золотым. «Салют что ли? Разве сегодня праздник?..» Бухнуло ещё два раза, и оба буха сопровождались весёлыми выкриками и смехом молодых голосов: «Зырь, как полетело!», «Ура-а-а!», «Я сфоткаю!», «Красиво взрывается! Как цветок!»       Грифа одолело любопытство и добрая зависть к чужому веселью, и он, надев тапки, прошёлся к окну. Дёрнул ручку у двери балкона и вышел на свежий воздух, в котором салют лопался сильнее и громче, чем это было слышно из палаты. Искры, блёстки, цвета радуги – всё это весело и задорно расцветало в коричневом небе, и Гриф улыбался, как ребёнок, глядя на салютные шарики над скучной площадкой и пряча кисти рук под мышками. Из соседних дворов лихо свистели, а из окон и балконов больницы высунулись такие же любопытные, как и Гриф. Он решил опустить голову, чтобы увидеть виновников торжества... и вдруг остолбенел от предположения, посетившего его голову. Прыгавших на свежем слое снега внизу было восемь. Две девушки, а остальные – пацаны примерно его возраста. Один, самый высокий, постоянно свистел и кричал, махая над головой руками. Девушка, что поменьше, прыгала, взявшись за руки с каким-то мелким, тёмным парнишкой, а другая девушка висела на шее у грузного парня с широкими плечами и банданой на лысой голове.       – Отойди – тебе сейчас в задницу снарядом прилетит! – крикнул каланча толстяку, который пытался сделать фото салюта. – Тю ты, юный фотограф... Отсюда снимай!       – Отсюда не видно, объектив плохой!       – Тогда и хрен с ним! Лови момент!       «Неужели мои? Вроде, похожи на них: тот, кто орёт – на Джокера, вот тот, тёмный с чёрным шарфом – на Каса. Вот тот – на Дизеля, кажется. Тот – вылитый Соломон. А вон та... Лиса? Ну конечно, это же её красная шапка. Лиса! Они! Мои ж родные!»       Гриф и думать забыл о своей убитой в хлам гордости: он тут же налёг животом на перила, свесился к ним и закричал:       – Ребя-я-та-а! Я ту-у-ут! Э-ге-е-ей!       Головы ребят внизу поочерёдно повернулись к нему и, узнав Грифа, молодые принялись прыгать и визжать, маша ему ладошками.       – Живой! Говорил же! – кричал Джокер и посылал Грифу наигранные воздушные поцелуи.       – Он нас видит! Видит! – орал Дизель, тряся за плечо Леопольда, у которого из глаз вот-вот польются растроганные слёзы. – Не ослеп!       – Ребята, я сейчас! – крикнул Гриф, сделав ладони рупором, и убежал обратно в палату. Ребята от недоумения даже прыгать перестали и принялись переспрашивать друг друга, что он под этим имел в виду. Гриф же тем временем, под аккомпанемент салюта, бегал из угла в угол, собирая всю свою одежду и натягивая её на себя. Утеплился, как следует, надел всё, что у него было и, замотавшись обратно в халат, выскочил на балкон. Затем лихо перенёс ногу в шерстяном носке через перила и наступил на ступень пожарной лестницы. Ребята на площадке испуганно охнули и помчались страховать своего обезумевшего от счастья друга.       – А если лесенка не крепкая? Вдруг сорвётся?!       – Да не каркайте! Гриф, эй! Если что, я тебя ловлю!       Гриф ловко спускался всё ниже и ниже, перебирая дрожащими руками ледяные перекладины, и с третьей снизу ступеньки спрыгнул на землю. Друзья тут же окружили его стайкой и принялись тискать и обнимать за все части тела хором.       – Молодца! Ух, молодца, Гриф! Не умер! – восторгался Джо. – Я сейчас сбегаю туда, ещё один салютик поставлю, а вы пока обнимайтесь, ладно? – и рыжий убежал. К Грифу со смехом в объятия прыгнул Каспер, следом за ним Зелёная, потом Соломон, Лео, Дизель, Енот. И наконец дошла очередь до Лисы. Они поглядели один другому в глаза с одинаковыми, трясущимися в улыбке, губами и вжались друг в друга объятиями. Оба думали об одном и том же: они не верили, что всё-таки успели друг с другом увидеться... Вдруг Лиса стукнула Грифу по ребру кулаком, от чего Гриф шагнул назад и невольно «айкнул».       – Чего ты? – удивился он.       – Почему ты не отвечал, глупый?! – воскликнула она сердито. В глазах у рыжей девушки темнели слёзы. – Мы знаешь, сколько всего уже передумали? И что ты ослеп, и что ты умер. И что ты... ты... В коме в какой-нибудь. Ты что, не видел разве, что мы тебе звонили? Как ты мог игнорировать звонки, паразит?!       – Прости, Лиса, – и он развёл руки. – Я не мог. Я... чувствовал себя плохо.       – Бессовестный, – буркнула она, но снова обхватила его руками, прижав голову к его груди. – Всегда отвечай теперь, ясно?       – Ясно, ясно, – улыбался он, гладя её по спине.       – И нечего улыбаться! Чего ты улыбаешься?       – Скучал по вам, вот чего. Давай ты потом на меня посердишься? Я вас всех так люблю, вы бы знали, – сказал он уже всем окружавшим его товарищам.       – Да мы знаем, чего уж там, – сказал за всех Енот, и они всем кругом обнялись. В небе тем временем снова начались залпы салюта, и друзья все вместе двинулись к их главному пиротехнику Джокеру.       Они вышли в центр площади и начали беситься: бросаться снежками, валить вдруг друга на землю, водить хороводы вокруг коробки с салютами и орать во всё горло какие-то весёлые, бессмысленные кричалки. Гриф поднял Лису на руки и крутил её вокруг себя. Та визжала, а остальные с них умилялись, пока Гриф не оступился и не упал вместе с ней в свежий сугробик. Лиса тут же набрала горстку снега в рукавичку и кинула её прямо Грифу в лицо. Гриф метнул в неё «ответку». Над ними всё ещё вспыхивали искрящиеся и рокочущие сферы, оставляющие после себя пороховой запах и дым. Снег сиял то красным, то синим, то зелёным. И всё это было, как в сказке, как в самом лучшем и невинном сне...       Пока с балкона второго этажа – тот самый Грифов балкон – не раздался свирепый рёв Зои Филипповны:       – Лефлер!! Какого чёрта ты там?!       Гриф подпрыгнул и уставился на балкон, а Лиса уставилась на него самого. «Ну вот, теперь она знает мою фамилию. Сто пудово, она сейчас о ней думает. Может и себе примеряет – у девочек есть такая черта...»       – Поднимись со снега, ч-чёрт тебя дери!!       Гриф вскочил на ноги, стряхивая с халата снег. Лиса ему в этом помогала, шепча: «Ну всё, спалили нашу контору...» – а остальные ребята пятились к салютным коробкам и неловко водили руками.       – Зоя Филипповна! – крикнул Гриф, как только салют замолк и потух. Но Зоя прервала пациента своим очередным, зычным воплем:       – Ничего не знаю – быстро в палату!       Гриф, глянув на своих друзей, направился к пожарной лестнице.       – Не сюда!! – взревела Зоя так, что Гриф замер и даже вжал голову в плечи. – Через парадный вход, дурень!       Джокер за его спиной не выдержал и тихо засмеялся в кулак. Ребята всей толпой с Грифом во главе побежали в обход больницы, переговариваясь и хихикая, как нашалившие школьники.       – Гриф, что это была за ведьма, а? – спросил Дизель, обильно выдыхая изо рта пар.       – Да не ведьма. Она обычно добрая... Медсестра это.       – Ага, такая добрая, – ухмыльнулся Каспер. – Добро из неё сейчас так и пёрло.       – Ну, брат, поздравляю, – хлопнул Грифа по плечу рыжий Джокер, несущий в другой руке опустевшую коробку. – Эту сцену с салютом вся больница из окна видела. Ты теперь там у себя будешь звездой.       – Я и так уже "звезда", что не сильно радует, – невесело отозвался Гриф, закутываясь в халат и ёжась на ходу. – И всё-таки, как вы нашли мою палату? Как поняли, где запускать салют? – восторженно спрашивал у них Гриф.       – Да мы, вообще-то, и не были до конца уверены, что ты его увидишь, – почесал затылок Джокер.       – Да, мы просто обнаружили хорошую площадку и решили, что на ней запускать снаряды – самое то, – пояснила счастливая Лиса, шедшая слева от Грифа вприпрыжку. Гриф улыбнулся ей и приобнял её одной рукой.       – А в нашей деревне, в целом, как? Есть новости, а то я уже соскучился по дому, – допрашивал он друзей.       – Там всё тихо, как обычно, – подал голос Каспер. – А от твоих родителей ни слуху, ни духу. Прячутся, постоянно дома сидят.       – Не думаю, что это выльется во что-то хорошее... – вздохнул Гриф, представив себе своих родителей, которые долгое время пребывают в одном помещении. Да они так поубивают друг друга...       – Ну, вот и пришли, – грустно вздохнула Зелёная, и маленький отряд остановился перед каменным крыльцом больницы.       – Что ж, лечись, Гриф, – пожал ему руку Соломон.       – Да, и больше так с балкона не сигай, – посоветовал Дизель. – А то босиком по снегу – не очень полезно для здоровья. Тем более для твоего.       – Да ладно вам, эти носки теплее валенков.       – Как бы там ни было, в палате – отогревайся, – с материнской интонацией сказала Зелёная и обнялась с ним.       После неё с Грифом обнялись все остальные, и опять Лиса осталась последней в очереди. Возможно, она специально так выжидает, чтобы было эффектнее, как в фильмах. Или просто чтобы их уже никто не торопил. Они обнялись снова, но с каким-то тяжёлым чувством на душе. «Всё случилось слишком быстро! Не успеть признаться! Не успеть сказать! В такой обстановке, в спешке – не дело! Опять недосказанность!» – снова грызли их общие мысли.       – Пока, Гриф, – всхлипнула Лиса, сгребая в кулак его куртку. – Не знаю, когда теперь увидимся.       – Я тоже. Но увидимся. Обязательно увидимся, – шептал он. Затем он неуловимо быстро, но незабываемо для Лисы, поцеловал её в голову – примерно туда, где кончается лоб и начинаются волосы, – оторвался от неё и сказал уже для всех:       – Спасибо вам всем, ребят, что приехали в такую даль. Правда, это был самый лучший сюрприз в моей жизни!       Кучка друзей весело помахала ему руками, и Гриф без оглядки пошёл к крыльцу. Взбежал по нему, нелепо одетый – махровый халат да шерстяные носки. Остановился у двери, затем оглянулся на ребят и на Лису в отдельности. Улыбнулся им всем и зашёл в вестибюль. Лиса чувствовала, как ей на плечи спускаются с неба снежинки и как она счастлива от этого тёплого поцелуя в лоб: такой мимолётный, но такой личный и предназначенный именно ей. «Неужели он всё-таки любит?..»       Когда Гриф вернулся в своё отделение, Зоя Филипповна бушевала над ним и ругала его буквально на грани мата, так как матом ей не позволяла ругаться профессия.       – Я-то думала, что ты тихоня-парень, воспитанный, а ты вон какой буйный оказывается! Да тебя надо в одиночную камеру без окон запирать, чтобы ты никуда не выпрыгивал! А если бы ты переломал себе все кости? А если бы простыл в конце концов?! Ещё что-то подобное будет – и я попрошу тебе на балконе решётки поставить, понял меня?.. Чего ты улыбаешься, я не могу понять? Что смешного я тебе говорю? Это не шутки!.. Тьфу, бесполезно. Вот завтра твой отец приедет, и я ему всё доложу! Как ребёнок, честное слово! – и она вылетела из палаты, сильно хлопнув дверью. Грифу было всё равно, что его отчитали. Он даже и не слушал медсестру толком. Он был практически счастлив. Главное, что он с Лисой всё-таки увиделся. Прощание состоялось...       Уже почти ночью, перед ужином, Зоя зашла к нему второй раз и сухо отчеканила с порога, что «пора идти в столовую».       – Я не пойду... – прохрипел с кровати Гриф, даже не повернув голову к двери.       – С какой это стати? С голоду помирать собрался? Совсем бойкот больнице объявил, м?       Парень молчал и всё ещё лежал в странной, будто парализованной позе. Зоя нахмурилась и утиным шагом подошла к его кровати. Заглянула ему в лицо и определила, что оно было явно не здоровым. Щёки румяные донельзя, а лоб раскалённый, как конфорка у плиты.       – Бог мой, да у тебя температура высоченная! – испуганно охнула она. – Видишь меня? Зрение есть?       – Да, на месте оно...       Удостоверившись в том, что парень не при смерти, она тут же опять злостно прикрикнула:       – Допрыгался в окна? Вот и получи теперь кармой по башке! – и она сердито зашагала к двери – помчалась за жаропонижающим и градусником.       – Зоя Филипповна, – засипел Гриф и еле-еле повернул к ней по подушке голову.       – Чего тебе ещё, Лефлер?       – Я... ни о чём не жалею, – и он слегка улыбнулся краешком губ. Зоя плюнула и скрылась в коридоре, ворча и вздыхая на безалаберность своего любимого пациента.