Тропа Койота

      А сейчас нам предстоит ненадолго перенестись назад, а именно во второе ноября – в тот самый момент, когда Владимир Вольфович приехал на машине домой из С.-ской больницы после объяснения с Грифом. Всю дорогу в деревню Н. он не выпускал из головы мыслей о сыне. Болезненных и полных сожаления мыслей. Да, он с ним поговорил, и да – вроде как попросил прощения. Но почему-то от этого Владимиру не было легче почти ни на йоту. Всё равно чувствовалось, что он уже ничем свою вину не загладит: никакими подарками, никакой новой заботой, ни даже визитами каждый день в больницу. Может Гриф и правда больше не будет на него сердиться, но за него в двойном объёме будет злиться сам на себя Владимир, это уж точно.       Машина долго ехала по пустынным дорогам, бередя лучами фар туманный воздух. Сырость, природа, болота и редкие населённые пункты – вот тебе и вся республика, вся, как на ладони. Дорожные знаки иногда загорались на обочине и тут же меркли, стоило машине мимо них. С шоссе – поворот на ту самую разбитую трассу, а по ней – прямиком в деревню. Мимо поля, мимо леса. Скрепя подвеской, автомобиль приковылял к дому и заехал в расхлябанные, ждущие возвращения хозяина, ворота. Владимир машинально выключил двигатель жигулей, вышел на сумеречную от налетевшей тучи улицу и, игнорируя лай Гектора с Султаном, поволок ноги к крыльцу. Сил у него уже не было ни на что – моральные страдания измотали мужчину чуть ли не до смерти. Он уже ничего не чувствовал и не думал – просто плёлся в надежде на то, что сегодня его уже никто не будет трогать.       Забрался на крыльцо, тяжело ставя на ступени ноги. Потянулся рукой к дверной ручке, но дверь уже открылась сама. В дверной проём высунулась поджидавшая мужа у окна Виктория – как всегда худая и серая, как древняя кукла-вуду с чердака какой-нибудь ведьмы. «Ох, только её мне сейчас не хватало. Пусть сгинет куда-нибудь. Даже сил нет её прогонять. Придётся терпеть». Жена заглядывала Владимиру в глаза своими выкаченными из век окулярами, но охотник не хотел встречаться с ней взглядом. Стиснув челюсти и сделав максимально равнодушное лицо, Владимир молча вошёл в дом и принялся снимать с себя куртку. Входная дверь хлопнула, отрезав улицу, и приехавшего хозяина окутала ненавистная атмосфера его дома: атмосфера недоговорённости, натянутости, страха и показушности. Слишком тут было тихо и напряжённо – казалось даже, что воздух звенел от царившего здесь безмолвия. «Однако тут тяжелее находиться, когда никто не орёт и не плачет. Может ещё и поэтому я так часто с ними ругался – чтобы перекричать тишину?..»       – П-помочь тебе, милый? – пискнула Виктория, подобострастно вытягиваясь к мужу навстречу и пытаясь уцепиться ему за рукав. Владимир, поморщившись от адской смеси запахов сигарет и водки, которые заметно исходили от Вики, молча отодвинулся от неё, но жена не сдавалась. Она шарила глазами по Владимиру и по платяному шкафу у самого порога, ища, чем ещё можно помочь супругу. Тут она схватила с полки какую-то замазганную тряпку и резко рухнула на пол, пытаясь поймать Владимиров сапог и протереть его от дорожной пыли. Владимир всё так же безмолвно шагнул от неё в сторону и махнул рукой, чтобы она от него отвязалась.       – Ну чего ты молчишь, Вовочка? – спросила она, всё ещё стоя на костлявых коленях и теребя в пальцах тряпку. Говорить чётко, чтобы язык не заплетался от количества выпитого, у неё получалось еле-еле. «Вот так и оставляй её одну дома...» – думал Владимир, всё ещё тихо снимая с себя уличную одежду и даже не глядя в сторону Виктории. – Может хоть что-то расскажешь? Как доехал?.. Как там наш сынок?       – Вот съезди к нему – и узнай сама, – наконец-то заговорил мужчина и прошёл в ванную. В эмалированной раковине зашумела вода, и Виктория бодро соскочила с пола.       – Да ладно тебе вредничать, – натянуто улыбалась она, поместив своё высушенное сигаретами лицо между дверью в ванную и дверным косяком. – Я не могла к нему приехать, сам же знаешь – я с Сонькой сидела.       – И как? Хорошо посидела? – железным тоном спрашивал мужчина, активно вытирая руки полотенцем. – Где она вообще – дочь наша?       – А она прячется чего-то, – попятилась Виктория, давая Владимиру выйти из ванной. – Она ж всё время у нас прячется. Характер такой.       – Да уж характер тут ни при чём – я бы сам от тебя такой с удовольствием спрятался...       – Что-что, милый?       – Да ничего... – буркнул Владимир и вдруг увидел Соню в дальнем, тёмном углу коридора. Лохматую, бледную и словно чем-то напуганную. – Соня?       – Привет, папа, – просипела девочка, глядя большими глазами то на отца, то на мать.       – А ты чего там прячешься? – без прежних металлических ноток в голосе спросил он и прищурился, так как плохо видел ребёнка в полумраке. – Выйди оттуда, чего ты в самом деле?       Виктория, раскорячившись, принялась вытирать песок у порога, а Соня тем временем, сильно хромая, подкралась вдоль стенки к отцу и робко ему улыбнулась. «Улыбка словно и не дочки, а какого-то тюремного заключённого...» – горько подумал Владимир и осторожно положил дочке ладонь на плечо.       – Вика, чего ты её не причесала-то? Раз ты с ней, как ты выразилась, «сидела», то почему Соня такая лохматая?       – Не успела я, Вова, – прокряхтела та, бегая с тряпкой то в ванную, то к порогу.       – И чем таким занималась, что не успела?       – Ну что за допрос, милый?       – Хватит со мной сюсюкать! – повысил он голос, отчего Соня зажалась. Владимир прикусил губу, заметив, что он напугал её, и повернулся целиком к жене, чтобы ругань шла только в её сторону. – Что за «милый»? Чего ты ко мне подлизываешься? Загладить так что-то пытаешься?       – Да что загладить-то? – хлопала женщина невинными глазами.       – А то, что полы пыльные, ты опять сигаретами с алкоголем благоухаешь и дочка неухоженная, как домовёнок! Хорошо ты с ней сидела. Ты больше с бутылкой сидела, чем с Соней.       – Вова...       – Молчи, бесполезно в очередной раз оправдываться, – оборвал он её и вдруг, не с целью как-то обидеть жену, а просто как мысли вслух, тоскливо добавил: – Как же ты меня достала, Вика. Видеть тебя больше не могу...       Он очень медленно повернулся и, будто внешне немного состарившись, пошёл к себе в кабинет. Виктория, с видом осуждённого на казнь, уронила половую тряпку себе под ноги. Тряпка плюхнулась, так как была плохо отжатой, и начала растить под собой серую лужицу. Затем бессмысленные, как у робота, глаза Виктории перекатились с Владимира на маленькую Соньку и обрели нехорошую окраску – гневную. Виктория вся покрылась венами и жилами от напряжения, навострила ногти на пальцах и неожиданно зашипела, таращась на напуганную пуще прежнего дочку:       – Из-за вас всё, мелкие вы пакости! Из-за вас он меня не любит!       Она сорвалась с места, став похожей на взбешённую выдру, впилась когтями в волосы маленькой девочки и принялась очумело трясти Соньку за волосы, брызгая в неё слезами и слюной. Соня заверещала, что есть мочи, и тоже расплакалась от ужаса. Билась и пыталась устоять на ногах, а мама всё вытряхивала и вытряхивала её, словно хотела вырвать дочке все волосы.       – Всю жизнь мне испоганили эти дети! Без вас мы с Вовой были бы счастливы! А так я убила себя для вас!.. Вы не стоили моего времени, моей молодости! Моей красоты-ы-ы-ы! Ненавижу! Убью обоих! Сначала тебя, а потом и старшего, когда вернётся!..       Услышав эти вопли, из кабинета с топотом прилетел Владимир. Он крепко схватил жену за руки и отдёрнул её от дочери.       – Что ты творишь, безумная?! – рявкнул он на уже валявшуюся у порога Викторию. Соня в это время сползла спиной по стенке, закрыла лицо руками и затряслась в беззвучном плаче. Волосы её торчали в разные стороны большими петухами. – Ты чего вдруг кинулась на ребёнка?!       – Вова... В-Вова, это не то, что ты п-подумал... – шептала Виктория, в раз успокоившись, дрожа всем телом и снова пытаясь схватить Владимира за штанину. Тот, окончательно выйдя из себя из-за увиденного и услышанного секунду назад, нагнулся к ней, затем по-мужски, как обычно с женщинами не делают, взял её за грудки и притянул к своему лицу. Виктория издала звук, похожий на тявк маленькой собачки, и заворожённо уставилась в глаза холодно разъярённому мужу.       – Слушай меня, нелюдь ты. Либо я сейчас иду в сарай и беру своё ружьё, – Виктория дёрнулась и снова по-животному запищала, – либо ты собираешь все свои вещи в чемодан, тащишься на платформу и уезжаешь отсюда к чёртовой прабабушке.       – Вова-а! – истошно охнула она, раскрыв рот.       – Третьего я тебе не даю! – продолжал Владимир. – Едь к своей матери и как угодно объясняй ей, почему тебя муж из дома выгнал. Хоть кем меня перед ней выставляй и обзывай как угодно. Перемывайте мне с этой старой стервой кости и наводите на меня порчу до упада – а я тебя здесь больше видеть не желаю. Это мой дом, и я вполне могу решать, кому тут жить.       – Я буду тихой! Я и звука больше не издам! Вова, пощади!! – визжала женщина.       – Я и так даю тебе пощаду тем, что отпускаю целой и невредимой. Клянусь: останешься тут – и я с тобой как-нибудь разделаюсь. Иди сейчас же в комнату и собирай вещи.       – Но ты тоже бил Арта!! – от отчаяния схватилась за козыри Виктория. Она была жалкой и распухшей от слёз, но всё равно продолжала сражаться за то, за что сражаться уже не было смысла.       – Да, бил, – еле слышно признался Владимир, – и, чтобы ты знала, я себе этого никогда не прощу... А теперь повторяю последний раз – иди собирать вещи. После того, что ты наговорила, ты в этом доме не останешься – я не позволю тебе убить Соню и Арта... На этом всё.       Виктория, до сих пор воя, давясь слезами и скуля, поползла на четвереньках в сторону своей бывшей спальни, а Владимир настороженно и с жалостью поглядел на свою рыдающую дочь и сел напротив неё на корточки.       – Соня, а Соня? Посмотри же на меня, – тихо просил он её. Девочка не отдирала рук от лица и плачущим голоском выкрикнула:       – Не бей меня, папа!!       – Да что ты! – у Владимира дрогнул голос. – Когда я тебя бил? Я не собираюсь тебя и пальцем трогать! Веришь мне? Я тебя не обижу.       – Где Артем-мон? Когда он в-вернётся? Я хочу к нему-у!.. Вы меня не любите! Мне с вами пло-охо! – пищала девочка, плача совсем не детскими, а отчаянно взрослыми слезами. У Владимира у самого заслезились глаза от этого зрелища, и он аккуратно, бережно, взял дочь за тонкие запястья и попытался оттащить её руки от лица.       – Ну Соня. Не надо так плакать. Уже всё в порядке: тебя не будут бить, и Арт скоро вернётся. Соня, посмотри на меня, я прошу тебя... Я ведь не ругаюсь, видишь?       У него получилось высвободить зарёванное лицо девочки, и их глаза наконец-то встретились. Владимир смотрел на неё также, как и на Грифа в палате – прося прощения, – а Соня смотрела тоже как-то по своему, но значения этого взгляда Владимир не понял. На самом же деле в этот миг Соня впервые вгляделась в отца хорошенько и осознала, как сильно он похож на её старшего брата. Почти как две капли воды, только Владимир – Взрослый Гриф, с лёгкой щетиной и появляющимися морщинами. То, что она узнала в нём брата, порядком её успокоило, и девочка вдруг повисла у папы на шее, обнимая его короткими ручонками. Владимир поднял её на руки, пытаясь совладать с подступившими слезами.       – Пап, – шмыгнула Соня носом, – я голодная... Я с-сегодня не кушала.       – Хорошо, сейчас пойдём на кухню и что-нибудь приготовим, – дрожащим голосом сказал Владимир и плавными шагами направился на кухню. Там он посадил дочку на кухонный столик и кое-как, пряча стыд и неловкость, попытался отвлечь её, показывая ей, как надо готовить блины. Соня, поскольку она была ещё маленькой, быстро развеялась и даже начала хихикать, а Владимир, обрадовавшись, что с ней мириться пока ещё легче, чем с Грифом, увлёкся рецептом блинов и даже дал вылить один из них на сковородку Соне. Очень быстро атмосфера в этой комнате из скорбной переросла в более-менее дружескую. Владимир и сам удивился, как болезненные и скованные движения дочки вдруг перестали волновать его, но в то же время он и пожалел, что его не осенило подобным образом раньше. Ведь озарение на него могло найти ещё девятнадцать лет назад и тем самым сделать счастливым ещё одного ребёнка...       В процессе готовки блинов они и не заметили, как Виктория с сумками покинула их дом навсегда. Она ушла, волоча за собой чемодан и жутко громыхая им по щербатой дороге. Дошла до рельс, но, видимо, плохо соображая, пошла не в сторону ближайшей железнодорожной станции, а в сторону посёлка – в поле. Тащилась по тропинке, запинаясь о ветки и колосья и ничего не видя из-за пелены горьких и сумасшедших слёз. Она уходила всё дальше и скоро совсем растворилась в зернистом тумане.       Как позже говорили местные жители, в посёлок она так и не вышла. Но почему-то все, как один, давая показания о Виктории, упоминали, что в то время они слышали в поле жуткие звериные завывания. «Будто, знаете – волки выли! Целая стая!..»

«Дальний путь зовёт меня, Но уйти я не могу. Возвращаюсь снова я, Твой облик в сердце берегу». Король и Шут «Забытые ботинки»

      Утро четвёртого ноября у меня началось с нескольких открытий сразу. Во-первых, я сразу, как встала и подошла к окну, увидела, что за ним, на улице – самая натуральная зима. Ровный и нехоженный ковёр снега успел выпасть за ночь из снеговой тучи. Он блестел и празднично сверкал, а особенно сильно он это делал под далёким фонарём – отражал его свет.       Во-вторых, как только я, тепло одетая, сошла на первый этаж, мама прыгнула ко мне с необычно-возбуждённым видом и поздравила с Днём Народного Единства. Сказала, что ей только дай что-нибудь попраздновать и что она по такому случаю испекла большую яблочную шарлотку. Хорошая новость как никак.       Но третья новость – та самая, которая «в-третьих» – однозначно плохая: мы с мамой завтра уезжаем. Шестого в школу, значит пятого – сто пудово отъезд. За завтраком мы съели шарлотку, выпили чай, поглядывая за окно, на синеватый снег в искорках, а после праздничной трапезы началась ненавистная сборочная суета. Мама ширкала тапками из угла в угол, носила какие-то стопки книг и рукописных черновиков. Паковала пижамы и постельное бельё в чемоданы. Просила меня сносить какие-то вещи со второго этажа вниз. Я уныло таскалась по маминым просьбам и, к её удивлению, даже не перечила ей. А какой мне смысл перечить и вредничать? Меня сейчас другое занимает. И это другое – безмерная тоска по деревне, к которой я успела привыкнуть, как к родной. С каждой упакованной сумкой и с каждой убранной вещью дом терял свою уютность и становился всё более голым и безликим. Терпеть не могу такое состояние жилищ.       Один раз мне уже приходилось это переживать, когда мы переезжали в новый дом из нашего старого-доброго домика в центре города. Папе, видите ли, не нравилось, что в той квартире наши окна смотрели в «колодец». Также ему не нравилась тамошняя допотопная проводка, которую проводили ещё при дедушке Ленине, и водопроводные трубы, которые были проложены тогда же, когда и проводка, если не раньше. А мне лично там нравилось. Там было уютно и тихо. Может, плесень на соседних домах была не слишком красивой, но у меня там было всё: и друзья, с которыми я гуляла на детской площадке в «колодце», и интересные кондитерские магазины, которые были вне двора, на людных туристических улицах, и моя школа, в которой когда-то учились многие исторические личности. Я помню ту зависть, с которой на меня и на моих друзей смотрели прохожие, видя, как мы забегаем в ворота нашего дворика. Они мечтали туда попасть, поглядеть на древний двор изнутри. А мы там жили. Мы жили в крутом районе – в Центральном, недалеко от Площади Восстания, в древнем доме, в котором поди попробуй купить себе квартиру. Жили весело и задорно в любое время года. Устраивали и прятки, и догонялки, и казаки-разбойники, и всё такое прочее. Пару раз даже компанией друзей обокрали какую-то лавочку на Лиговском проспекте. Эх, лихие были девяностые...       Маме там тоже нравилось (не в девяностых, а в том старом доме), так как для её ремесла это было идеальное место: и окно в пол, у которого она писала, со вздохами глядя на рябину во дворе; и красивая архитектура района, по которому мама со мной прогуливалась всякий раз, как теряла вдохновение. Она рассказывала мне про то, что там-то ещё при СССР была хорошая кофейня, там-то жил Пушкин, а там-то она когда-то видела съёмку детективного боевика...       К чему это я всё вам рассказала, интересно знать?.. А! Да к тому, что нам было очень жаль уезжать оттуда, но дом буквально был больше не пригоден для жилья. Все наши соседи переезжали из него аккурат раз в месяц и нам активно советовали того же. Вода из труб протекала, электричество пропадало, штукатурка с потолка сыпалась, воняло котами – переезжать нужно было срочно. И прощай, любимая комната и любимая мебель, и прощайте, старые друзья и старая детская площадка с рябиной... История повторяется: сейчас происходит то же самое.       Немного до обеда к нам в дом постучали мелкие ребята – большая пятёрка – и позвали меня играть с ними в снежки. Лёшка метнул в меня снарядом первым, и началась битва. Я в нелепом пальто и в красной шапке с «ушами» ныряла дельфином в снег и топила в нём ребят всем телом. Кидала в них снежки и просто «брызгалась» снегом, как водой в озере. На нашем дворе поднялась такая метель, что соседи выходили на крыльцо, опасаясь, что это сцепились дикие звери. Убедившись, что это всего лишь мы, они успокаивались, смеялись и скрывались обратно в дома. Из труб соседских изб поднимались ровные столбы дыма, окна уютно горели жёлтым, а вдалеке Денис Иванович громко ширкал металлической лопатой, расчищая снег у гаража с аэросанями.       Нам было очень весело, а как только мы все вспотели и промокли, мы направились в дом к Лёшиной бабушке. Там нас по традиции напоили чаем и обогрели у печи. Ещё бы в бане попарили и спать уложили – и вообще было бы сказочно. Я отхлёбывала листовой чай из чашки и с грустью смотрела на моих товарищей, пытаясь на весь учебный год запомнить их лица. Смелое, решительное, но доброе лицо Димки с его каштановыми кудряшками надо лбом. Скептичное бледное лицо Лёшки, которое на половину спрятано под большими очками. Простецкое и ничем не примечательное лицо Ильюхи, который, если его разговорить, будет рассказывать самые лихие истории (скорее всего подслушанные им у отца-железнодорожника). Хмурое и строгое лицо Миланы, которое сегодня почему-то разгладилось и выглядело благодушнее. Может быть, ей настолько нравится зима, что ради неё она готова даже улыбнуться? Ну и конечно же Аська – милашка и безоговорочный герой этой деревни. Золотое сердце у этой Аськи с её верным плюшевым котом. Я смотрела на них и любовалась тем, как они общаются между собой и с Галиной Осиповной, а им казалось, что я сегодня сплю на ходу и вообще какая-то на себя не похожая.       Только на обратной дороге ко мне домой я напомнила им про свой завтрашний отъезд, и они поняли, в чём была причина моего вялого настроения. Мы с ребятами даже номерами обменяться не смогли, так как ни у кого из них своих телефонов ещё не было. Да и на что они им, если у них здесь нет связи? Разве что у Дениса Ивановича – папы Ильи – был свой спутниковый телефон, поэтому Илья решил мне дать хотя бы его номер. Обнялись – как я тогда сказала: «Надеюсь, не в последний раз».       – Даже не думай. Мы тебя завтра на перроне провожать будем, – ответил мне Лёша.       – И петь «Прощание Славянки», – усмехнулась Милана. На неё было любо-дорого глядеть в таком настроении. Они помахали мне у забора и ушли, напевая ту самую «Славянку», а я пошла домой, почему-то нагруженная ещё более тяжёлыми мыслями, чем они у меня были до прогулки.       Я села у себя в комнате на кровать, обнялась с подушкой и принялась листать все свои фото и видео, которые я сняла на Нокию с двадцать пятого октября. Фотографии озера, фотографии леса и лесной избушки на острове, фото нашей мистической лачуги, в которую мне теперь вряд ли захочется вернуться после всего в ней произошедшего; видео, где Каспер играет на скрипке. Я пересмотрела его, мужественно терпя некрасивый ракурс (откуда-то снизу, так как я снимала сидя) и шипящий звук, и затем с улыбкой смахнула с угла глаза растроганную слезу.       На фотографии с пойманным на прицел фоторужья Грифом я невольно остановилась. Кажется, это был тот день, когда мы искали в лесу Енота. Тогда, когда я делала это фото, я даже предположить не могла, что вскоре Гриф и Кас зверски подерутся у водопада... Я смотрела на Грифа, и он с фотографии с ухмылкой смотрел на меня. На заднем плане – Джо с гитарой и с открытым от пения ртом, а рядом с ним – смазанный, уходящий куда-то вбок Дизель. Я тщательно рассматривала это фото и чем дольше рассматривала, тем более мне становилось неловко от пронзительного взгляда Грифа. Он словно и правда видит меня сейчас и усмехается с того, что я его жадно и скучающе разглядываю. Конечно, он не может этого делать, так как это всего лишь фотография, набор пикселей, но, зная местные магические причуды, мне всё же захотелось спрятать телефон куда подальше.       Так я и сделала – выключила и спрятала его под подушку. Но Гриф в моей голове всё равно остался. Я перебирала каждый наш с ним разговор с самого первого – во время дождя на дороге. Вспоминала дискотеку; то, как он дрался за меня с уголовниками; то, как мы ночью танцевали на берегу озера и как Гриф решился мне раскрыть некоторые потаённые уголки его души; то, как мы ехали вместе на мотоцикле и как я спасла его от Каспера; то, как мы вместе потерялись в лесу, и как... ну вы сами помните – ночь, озеро, сосна, поляна... Конечно же, я вспомнила и тот сон про волшебное Поле, который, к сожалению, был всего лишь выдумкой, но который я обожаю вспоминать до сих пор... Боже мой, как я хочу увидеть Грифа ещё раз. Один разочек, и не на фото, а вживую. Чтобы поставить точку. Точнее не точку, но хотя бы запятую в наших с ним взаимоотношениях. Ведь есть же между нами что-то недоговорённое, что мы не успели обсудить, когда запускали салюты вчера вечером. Это было слишком быстро, этого было мало. Нужно ещё раз, ещё! Не по телефону, не в смс-ке, а лицом к лицу, как тогда у Гермеса...       Я с тоской посмотрела в окно, за которым уже начинался синий вечер. Внизу, в гостиной, мама опять жужжала молниями сумок и бегала взад-вперёд так, что пол второго этажа ходил ходуном. Что бы я сделала, если бы была героиней какого-нибудь романтичного фильма или сериала? Что в таких случаях делают влюблённые? Безусловно, они делают подвиги – сумасбродные поступки, не вяжущиеся с логикой, но сделанные ради любви и ради любимого человека. Я какое-то время подумала над этим, и вдруг сердце у меня защемило, как палец в двери. Мне смерть как захотелось чего-то такого же – наивного и милого. Такого, при котором не думаешь... Но в жизни ведь такое не сработает, верно? В жизни меня от подвига многое остановит: запрет мамы, страх темноты и диких зверей, отсутствие денег, плохое знание региона и маршрута до больницы, злые медсестры и куча прочих пессимистичных вероятностей... Но если бы я и правда захотела сделать подвиг, оно не было бы мне помехой. Опять же, герои не думают, а действуют от сердца...       Я не могла спокойно ужинать от этих мыслей, вцепившихся мне в мозг, как идея фикс. Мама с подозрением на меня поглядывала и параллельно вещала план завтрашнего дня, но я её не слышала. Я кивала, жевала, но в голове было одно: «Давай же, осмелься! Ты на развилке, и тебе решать, как пойдёт: либо всё будет, как в сказке, и ты к нему поедешь, либо всё будет, как в скучной реальности, и ты останешься дома жалеть об упущенном и недосказанном». Раздражающие мысли, плохие мысли, неразумные мысли! Я то отрицала их и убеждала себя спокойно лечь сегодня спать. То я наоборот думала, что и правда буду жалеть. А ведь это может стать неплохим воспоминанием, которое можно будет рассказывать внукам как пример идеальной, героической и жертвенной любви: «Вашему дедушке тогда было плохо, он лежал в больнице, а я, сломя голову, схватив с собой только пятьдесят рублей монетами и походный фонарь, ринулась через лес и через деревню к трассе, сама – одна, в пятнадцать лет! – доехала до С. на попутной машине и забралась к нему на балкон по пожарной лестнице. Вот такая вот история, вот так любить надо, дети!» Эх, как же всё-таки красиво звучит!.. Вот бы я и правда так могла... Но я не могу.       Время шло, уходило, и с каждым часом я всё более и более тревожно поглядывала на часы. С каждым часом я всё сильнее грызла ногти и всё тщательнее изучала себя в зеркале. Плотная девчушка со светло-рыжей длинной гривой, унылыми последнее время глазами и крепкими от спорта мышцами. Чтобы хоть как-то убрать мою энергию, я решила размяться, как на самбо: приседала, отжималась, садилась на шпагаты – как на продольный, так и на поперечный. Вставала на руки, делала колесо и махи ногами, крутила руками, но всё это меня только сильнее распалило. Я уже видела перед собой ту больницу и видела, как я еду к ней на какой-нибудь вшивой маршрутке, как мы с Грифом разговариваем о том, что гложет нас обоих и как в итоге во всём друг другу признаёмся. Аж руки потеют от таких мыслей! Всё это так реально, так живо играло у меня в голове, что я не могла сидеть спокойно. Сердце прыгало. Я металась по спальне и думала: «А может всё-таки?.. Нет, нельзя... Нет, ну а если?.. Да в конце-то концов, что за бред я несу?..» Я смотрела, как близится ночь и слышала, как ложится за стенкой мама. «А что, если без спросу сбежать? – А как я тогда успею к нашему отъезду? – Успе-ею! – А ночевать где? У Грифа в палате что-ли? Обнаглела совсем? – Возможно. Подвиг – это наглость! Это вызов рамкам и меркам. Подвиг – это сумасшествие! Докажи, что ему ещё есть место в этом мире!»       На этой фразе меня словно током дёрнуло. Я выронила на кровать свою пижаму, которую уже вот-вот собиралась надеть, и поняла, что сама себя переспорила. Я с загоревшимся сердцем плюнула на всё и поняла, что только так я смогу испытать удовлетворённость от каникул. Если бы я струсила, я была бы не я. Как только я услышала у мамы в спальне щелчок выключателя света, я начала собираться в путь. Руки тряслись, воздуха было мало, а голова кипела от счастья и азарта. Я улыбалась в ночном полумраке комнаты и еле удерживалась, чтобы не запеть и не закричать. В рюкзак: телефон, блокнот и деньги, наушники и плеер. В руки – карманный фонарик.       Живо собралась, пробираемая лихорадочным ознобом до самых костей, вышла в коридор второго этажа и шёпотом ругалась на скрипучие половицы. Странно, но мама на эти звуки не отреагировала – может она серьёзно верит, что их может издавать домовой?.. Я сошла вниз, выпила напоследок воды и прикинула, во сколько я буду у Грифа, если выеду прямо сейчас. Прикинула, но то, что время будет позднее, меня не испугало. Подумав, я схватила из шкафа несколько кусков ватрушки, завёрнутых в фольгу, и какие-то конфеты, а ещё подумав, я схватила компактные коробочки настольных игр – мало ли нам скучно станет? Оделась, улыбнулась себе в зеркале прихожей и всё так же, на цыпочках, выбралась на крыльцо и на зимний колючий мороз. Заперла за собой дверь, еле поворачивая ключ, чтобы не греметь. Готово! Я осталась незамеченной! Включила фонарик, выпустив на снег круг электрического света, и перевела дух. С Богом – в путь! Жди меня, Гриф. Ты будешь сражён моим подвигом!..       Итак, на часах – двенадцать часов двадцать минут, и я, целые сорок минут мужественно шагая через метровые сугробы в деревне и в поле, наконец-то оказалась в посёлке. Еле дыша от усталости, рухнула на ближайшую скамейку навзничь, посмотрела на время в телефоне и уронила этот телефон себе на лицо. Надо немного полежать... Главное только не уснуть... Хорошо ещё, что ни от каких чупакабр убегать не пришлось. На такой марафон меня бы не хватило... Но чёрт возьми, как же этим краям не хватает снегоуборочных машин...       Я лежала на обледенелой скамейке долго, но как только совесть начала напоминать мне о времени, я поднялась и полуживая побрела себе дальше, к ближайшей автобусной остановке. Мои мышцы в ногах ныли и скручивались от того, как часто мне приходилось их задирать и выбрасывать, переступая через толстый снег. Щёки и кончик носа замёрзли на морозе до потери чувствительности, губы трескались, а пальцы в варежках уже начинали обмороженно болеть. Я убрала руки в карманы, вжала подбородок в шарф и продолжила идти, спотыкаясь и поскальзываясь, пока чуть было не врезалась лбом в фонарный столб возле самой остановки междугородных автобусов. Это чумазое местечко с навесом, каменной мусоркой и скамьёй сейчас показалось мне чуть ли не пятизвёздочным отелем. Глянув на расписание на щитке и убедившись в том, что последняя маршрутка скоро прибудет, я села на скамейку и, не выдержав, вытащила из рюкзака самый маленький кусочек шарлотки. В конце концов, там ещё три куска и довольно-таки приличных – Грифу их за глаза хватит.       Я жевала яблочный пирог с привкусом ванили и улыбалась, хотя и была в полном одиночестве. Вокруг была только косая поворачивающая на юг трасса, сугробы, кусты, изрисованные зелёные гаражи да следы бродячих собак. Повернув голову чуть вправо, я увидела на фанерной стене остановки обилие наскальной живописи. Что-то было написано маркерами, что-то выцарапано ножом или гвоздиком: «Скатертью дорожка», «Всё идёт по плану», «Кактус – это глубоко разочаровавшийся в жизни огурец», «Сталина на вас нет!», «А у вас спина белая», «Бог давно умер» – и тому подобная чепуха. Да уж, в большинстве своём записи какие-то пессимистичные... Что тут сказать – типичный русский экзистенциализм...       В небе засвистел двигателями далёкий гражданский самолёт, подмигивающий то синим, то красным огоньком. Если бы сейчас был день, то была бы видна полоса пара, оставленная за ним. Но в темноте её не увидишь. По асфальту, подгоняемый ветерком, покатился пакетик из-под сухариков. Какое-то время я, дожёвывая шарлотку, сердито смотрела на него, так как всегда бесилась с людей, которые не умеют выкидывать мусор куда положено. Смотрела, смотрела и, не выдержав, поднялась со скамьи, оставив на ней рюкзак. Трусцой перебежала дорогу, догнала фантик, схватила его и зачем-то прошептала: «Попался? Тебе место в мусорке!»       Вдруг мне померещился приближающийся шорох резиновых шин, и я прищурилась вдаль. Два жёлтых круглых глаза, покачиваясь, ехали по трассе. Никуда не торопясь, вразвалочку, а над ними бледным прямоугольником светилось лобовое стекло. Маршрутка! Я охнула от радости, побежала к остановке и принялась готовиться к посадке в долгожданный транспорт. Выкинула фантик и обёртку из фольги, вытащила из кармана пальто деньги и, считая их глазами, нацепила на спину рюкзак с гостинцами. Ну надо же, какая я взрослая. Я ведь сейчас поеду в другой город, сама, со своими деньгами и руководствуясь лишь своей головой. Никогда раньше так не делала, но думаю, всё бывает в первый раз – это не страшно.       Я вышла на обочину старой дороги и помахала руками. Маршрутка, как огромный и послушный косматый зверь, подъехала к остановке и на ходу распахнула узкую дверцу, из которой волной вылился тёплый, слегка пахнущий бензином воздух. Машина встала. Я решительно выдохнула и заскочила внутрь по крутым ступеням с резиновыми ковриками. Схватилась свободной рукой за поручень и протянула четырнадцать рублей сгорбленному водителю в капюшоне. Тот, даже не взглянув на меня, отрицательно замахал лапой в варежке, наотрез отказываясь принимать мои деньги.       – Да что вы? Не буду же я бесплатно ехать! Возьмите, пожалуйста, не стоит меня жалеть. Для меня четырнадцать рублей – не деньги даже!       Но этот странный чудила в огромном зимнем пуховике и с надетым на голову капюшоном так и не принял мою оплату. Механическая дверь закрылась, а под полом тарахтел двигатель, отчего весь салон дрожал и вибрировал. Сдавшись, я убрала деньги обратно в карман.       – А вы хотя бы до С.-то доедете? – спросила я, наклонившись к водителю корпусом. Тот молча кивнул, и я со вздохом от него отвязалась. Ишь какой молчун. Ну и ладно, главное, чтобы он довёз меня в целости... Может было бы и хуже, если бы он оказался каким-нибудь общительным грузином-ловеласом.       Сев на кожаное сиденье, я поняла, что в салоне, помимо меня и водителя, никого нет. Я – единственный пассажир. Может в другое время это бы не слабо меня напугало, но сейчас меня почему-то не волновало и не напрягало ничего. Я по-идиотски доверяла всему, что попадётся мне на пути, потому что была по уши заполнена любовью. А влюблённые люди, как повелось, часто теряют не только бдительность, но и любую подозрительность к окружающему миру.       Так мы и поехали – молчун-водитель и я. Он уверенно крутил баранку и сипло покашливал, а я заткнула уши замёрзшими наушниками и слушала самые романтичные песни в своём древнем плейере:

«Я искала тебя годами долгими, Искала тебя дворами тёмными! В журналах, в кино, среди друзей, и В день, когда нашла – с ума сошла!! Ты совсем как во сне! Совсем как в альбомах, где я рисовала тебя гуашью!..»

      «Совсем как про меня песня, надо же!» – думала я, накладывая слова на свои воспоминания о Грифе и о нашем первом знакомстве, оказавшемся таким судьбоносным. За окнами мелькали дальние огни жилых домов и фонарей, и довольно быстро посёлок Н. остался где-то позади. Дорога стала лучше и свернула на юг, а я невольно начинала дремать, но перед этим успела заметить у водителя загадочную странность: либо у него на ремне висел такой странный лохматый брелок, либо у него и правда был свой волчий хвост. И кашляет этот водитель, словно тихо тявкает. И слова человеческого своему пассажиру не сказал. Мне стало слегка не по себе от своих рассуждений, и я предпочла себя не накручивать. Не может же в самом деле какой-то пёс вести маршрутку?..       Гриф, я к тебе еду. Жди меня, жди...